Ганс Каммерландер. ОДЕРЖИМЫЙ ВЫСОТОЙ

Hans Kammerlander

FOU D'ALTITUDE

 

kammerlander

Editions Guerin Chamonix, 2001 Traduit de Vallemandpar Pierre Eymard

Издательство Герен, Шамони 2001 Перевод с немецкого Пьера Эймара

Сокращенный перевод с (французского М.М.Аверьяновой)


Содержание

О книге и ее авторе
Предисловие
Пролог
I. Приключение на Моостоке
II. Профессиональное обучение
III. Мои друзья
IV. Семь восьмитысячников с Рейнхольдом Месснером
V. От Серро-Торре к южной стене Лхоцзе
VI. Близко, но, однако, все еще так далеко.
VII. На лыжах с Нанга Парбат
VIII. На вершине Манаслу
IX. Случилась трагедия
X. Спуск в ад
XI. 1400+247+550=24 часа
XII. Возвращение на Эверест
XIII. Марафон на Сервене
XIV. Шивлинг, Сервен в Индии
XV. В сетях бюрократии
XVI. Праздник удачи в Каракоруме
XVII. Из Мустанга на Шиша Пангму
XVIII. Безумие на Эвересте
XIX. Спуск с Эвереста на лыжах
XX. Сильные обморожения на Канченджанге
Эпилог

О книге и ее авторе

Ганс Каммерландер родился в 1956 г. в Ахорнахе (Ahornach), в южном Тироле. В своей книге «Одержимый высотой» он рассказывает просто и убедительно о своей жизни, о своих необыкновенных маршрутах в горах, начиная с момента, когда его - молодого одаренного альпиниста - заметил Рейнхолъд Месснер.
Вместе с ним Ганс успешно поднимается на семь вершин высотой более 8000м в Гималаях и Каракоруме. Он продолжает свои восхождения в альпийском стиле, стиле своего учителя - Месснера, то есть без использования кислородных аппаратов и предварительной обработки маршрутов, самостоятельно обеспечивая себе минимально необходимое для выживания.
Ганс Каммерландер - автор первого спуска на лыжах с Эвереста. В 1996 г., поднявшись на вершину с севера в стиле «solo», он впервые спустился с Эвереста на лыжах в сторону Тибета. Свой 13-й восьмитысячник Ганс покорил в Каракоруме 22 июля 2001г., спустившись с вершины К2 (8611м) также на лыжах.
В книге «Одержимый высотой» Г. Каммерландер говорит о своем страстном увлечении высотными восхождениями не только для личного удовольствия пережить снова свои подвиги, но также для осознания и подтверждения факта эволюции альпинизма в Гималаях за последние 30 лет.
Книга «Одержимый высотой» отмечена в 2001 году премией Группы Высоких Гор (GHM) в Шамони за лучшую книгу года о горах, «за ее простоту, скромность и справедливость слов, что позволяет выделить одну определенную эмоцию, а также за величие реализаций Ганса Каммерландера, которые иллюстрируют эволюцию высотного альпинизма в Гималаях с 70-х годов двадцатого столетия».
(rev. "La Montagne et Alpinisme " 1/2002 p. 60)
(ж. «Горы и альпинизм» №1 (2002) стр. 60)

Сокращенный перевод книги с французского языка выполнен М. М. Аверьяновой - инструктором и ветераном альпинизма, сотрудником существовавшего в 1985-1994 годах в Москве Центрального музея альпинизма.

Предисловие

«Где ветер, когда он не дует?» (тибетская пословица).
После очередной лекции е показом диапозитивов и долгой беседы о моих приключениях в горах и восхождениях на высочайшие вершины мира я постоянно слышал: «Ганс, напиши все это на бумаге» или 'Напиши обо всем этом новую книгу».
Написать новую книгу, как я уже убедился ранее дело весьма непростое. Но идея изложить все последовательно и интересно запала в голову и преследовала меня повсюду: и в Тироле, и в Гималаях. Помочь мне написать книгу взялся мой друг, журналист Вальтер Люкер в феврале 1998 года. Вальтер сразу согласился принять участие в нашей экспедиции на Канченджангу – третью по высоте вершину мира.
И мы составили замечательную связку, которая преодолевала в течение многих недель нагромождения моих воспоминаний, спускалась в глубины моих личных ощущений и пересекла в результате целый период истории современного альпинизма. Устный рассказ и его запись слились воедино, образуя связный текст будущей книги, вышедшей на немецком языке в Мюнхене в 1999 году под названием «Bergsuchtig» в издательстве Piper Verlag GmbH.
Я хотел бы здесь поблагодарить сотрудников издательства, которые были внимательны и терпеливы при издании этой книги, а также мою жену Брижитт и Андрея Карнера за снисходительную критику, которая берегла нас на долгом пути от опасных и ложных шагов.
Ганс Каммерландер, Ахорнах. февраль 1999.

Пролог

Когда я очнулся, было темно. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы сориентироваться. Где я нахожусь? В какой комнате, на какой постели лежу? И незамедлительно я вспомнил: нахожусь в госпитале. Глаза медленно привыкали к темноте, и я постепенно различил рядом с постелью на металлическом штативе капельницу, подключенную к вене моей правой руки. Было совершенно тихо, но мне казалось, что я слышу, как падают капли с интервалом в 5 секунд. Я посмотрел на часы, оставленные рядом на больничном столике. Почти полночь. Через несколько минут начнется новый день 28 мая 1998 года.
Я не чувствовал никакой усталости, только немного удивлялся суете вокруг меня предыдущие четыре дня: дверь палаты не закрывалась, приходили журналисты, фотограф, оператор телевидения, друзья и знакомые, доктора и сестры, лаборантки и, наконец, снова Брижитт, моя жена. Я был «звездой» госпиталя в Брюнеке (Bruneck), и все это время телефон звонил непрерывно, словно на связь со мной хотела выйти половина Центральной Европы. Это начинало надоедать.
Взгляд медленно обошел всю комнату и остановился на одеяле. К счастью, ноги мои не были закрыты, и я увидел: левая нога исчезала под огромной белой повязкой, правая выглядела менее ужасно.
23 мая Брижитт и мой доктор Вернер Байкиршер (Beikircher) перевезли меня из аэропорта Франц-Жозеф-Страусс в Мюнхене в региональный госпиталь Инсбрука и, окончательно, в госпиталь Брюнека, где Вернер был анестезиологом.
Под толстой повязкой пальцы левой ноги были черными и выглядели ужасно: они опухли и походили на сосиски, готовые лопнуть на огне гриля. На правой ноге пальцы были синими, но не черными, и, как говорили врачи, это все-таки лучше. Итак, я получил тяжелое обморожение. Врачи попытаются спасти мои пальцы и избежать худшего. А худшее - это заснуть под анестезией доктора Байкиршера и проснуться без пальцев.
Внутривенно мне вводили сначала гепарин, потом проставазин, лекарства, назначаемые обычно сердечным больным, так как они расширяют сосуды и разжижают кровь. Я чувствовал себя неплохо, только руки посинели от уколов в вены. Чувствительности в пальцах левой ноги не было совсем, я мог бить их молотком, ничего не чувствуя; на ощупь они мне казались деревянными. Я должен был оставаться под капельницей по крайней мере десять дней, и, если все пойдет хорошо, пальцы начнет пощипывать, появится зуд. Вся моя надежда была на то.
В 1998 году на Канченджанге (8586м) - мощной, покрытой льдом горе в Гималаях, третьей по высоте вершине мира - меня постигло несчастье, которое грозило омрачить всю оставшуюся жизнь. Если я не смогу избежать ампутации, если я потеряю хотя бы часть пальцев на ногах, я буду не в состоянии преодолевать очень сложные скальные маршруты. Но способность хорошо и безопасно лазать по скалам главное требование в моей профессии гида высоких гор. Конечно, основную часть своего свободного времени я отдавал экспедициям на самые высокие вершины мира, где часто достаточно было просто суметь подняться пешком; в пластиковых ботинках я, несомненно, смог бы продолжать такие высотные восхождения. Но я всегда оставался ревностным скалолазом и испытывал огромное удовольствие на трудных скалах в Доломитах и западных Альпах. Танцевать на вертикальной скале в легких скальных туфлях, прилипать к малейшим неровностям, крохотным зацепкам, к гладким скалам, не имея пальцев - об этом нечего даже думать.
Когда-то много лет назад, выбирая альпинизм своей профессией, я заключил с самим собой соглашение принять в будущем все, что может случиться. Например, что я не смогу продолжать лазание по вертикальным скалам и восходить на покрытые льдом восьмитысячники. Жизнь гида и альпиниста экстремального уровня часто в опасности - статистика это подтверждает. Жизнь людей другого рода занятий не столь подвержена опасностям. Я думал обо всех тех, кто лежал в других палатах этого госпиталя, жертвах несчастного случая на дорогах или на работе, тяжело раненых, покалеченных или безнадежно больных. Но мне, в сущности, почти не на что было жаловаться. К сорока двум годам я хорошо знал, что рано или поздно я должен буду умерить свои притязания, прекратить испытывать судьбу, занимаясь экстремальным альпинизмом. Но надрывала душу мысль, что обморожение произошло со мной по глупости: ботинки были мне тесны, и это сжимало стопы ног, нарушая кровообращение.
Тогда в мятежном порыве я аннулировал соглашение между «Гансом и Гансом». И гордо решил сохранить свои пальцы. Потом я пустился в размышления и постепенно погрузился в воспоминания. Я зажег маленькую лампу над кроватью, взял лист бумаги и стал записывать. Таким образом, я принялся работать над книгой, которую начал во время последней экспедиции.
29 апреля 1998 г. Базовый лагерь у подножия Канченджанги на высоте 5100м. Моя «трилогия» начинается. Я хочу последовательно подняться на три восьмитысячника: сначала на Канченджангу (8586м), потом на Манаслу (8163м) и. наконец, на К2 (8611м) - вторую по высоте вершину мира в Каракоруме. Таков план для мини-экспедиции, в которую сейчас входят: Конрад Ауер (34 года) из Перша близ Брюнека - гид из моей школы альпинизма в южном Тироле, он будет сопровождать меня при восхождениях на Канченжангу и Манаслу; Вернер Тинкхаузер (38 лет) из Нидердорфа в Пюстертале, он тоже гид школы альпинистов и будет помогать при киносъемках оператору Хартманну Зееберу (34 года) из Занда в Тауфере, который, кроме того, является «хозяином» хижины Касслер-хютте в горах Ризенфернер, и, наконец, Вальтер Люкер (41 год) из Франкфурта, живущий уже несколько лет вблизи Зальцбурга, чтобы быть ближе к горам, журналист, специалист по Альпам, с которым я собираюсь писать свою книгу.
Мы прибыли в базовый лагерь накануне после семнадцатидневного перехода-треккинга. Снегопады и забастовки носильщиков-портеров значительно нас задержали. Моя жена Брижитт и Ханна - жена Вернера Тинкхаузера, которые сопровождали нас до сих пор, собирались отправиться в Катманду. Мы занялись обустройством лагеря, насколько это было возможно. Конрад и Вернер принялись выравнивать площадки для палаток. Хартманн пытался зарядить свою кинокамеру нашими солнечными батарейками. И вот уже Вальтер хочет приступить к записи подробных рассказов. Мы принесли с собой портативную аппаратуру для записи на диск моих мыслей и воспоминаний о больших и малых маршрутах в горах. Нам хотелось записывать в процессе экспедиции на высоте 5100 м или, вернее, сделать наброски будущей книги. Еще до отъезда многие специалисты выражали надежды, что наша техника будет работать даже на высоте 5000м. Но вся оптическая часть покрылась инеем, который не таял даже на солнце. Иметь дело с нашей аппаратурой было настоящим испытанием. Вальтер ругался. Однако 29 апреля во второй половине дня мы собрались в большой палатке-столовой вокруг нашего устройства и, глядя на увеличенные изображения кристаллов снега на маленьком экране, слушали мои рассказы при 0°С. Я говорил о моем детстве, и Вальтер записал: «В возрасте восьми лет Ганс совершил свое первое восхождение...

I. Приключение на Моостоке

В восемь лет я взобрался на мою первую Гору. В десять лет я потерял мать. Эти два события перевернули мою детскую жизнь, вяло протекавшую в оцепенении и замкнутости и не выходившую за пределы сельской фермы в горах. Жажда движения била во мне ключом, неудовлетворенность этой потребности угнетала меня день и ночь, чего мой детский ум не мог тогда еще понять.
...Мы только что скудно поужинали. Мясо в доме было роскошью. В наших тарелках были только овощи, картофель и салат из нашего огорода и очень часто желтая полента - маисовая похлебка, известная теперь как гастрономическая достопримечательность южного Тироля. Уныло я подносил вилку ко рту и долго жевал перед тем как проглотить. Я чувствовал себя усталым, и ничто не могло меня развеселить. Две мои сестры и старший брат уже ушли из семьи. Я жил на ферме моих родителей с сестрой Сабиной и братом Зепплом. Я был последним ребенком, матери было 45 лет, когда я появился на свет. В этот вечер я поспешил забраться в постель. В разрешении на это я не нуждался, так как после обычной дневной работы, тяжелой и малопривлекательной, было совершенно нормально проскользнуть под одеяло пораньше. Но вдруг луна заглянула в мою комнату, она тихо вышла из-за облаков и осветила мое маленькое владение странным мистическим серебристым светом. Мое сердце забилось сильнее, я чувствовал себя подавленным, угнетенным.
Меня и моих товарищей не нужно было учить, как развлечь себя по дороге из школы. Кусок веревки, несколько камней, ручеек, кусок дерева, старая рига, маленький грот — все это составляло наш мир, куда не были допущены взрослые; мир, состоящий из грязи, разорванных штанов, иногда слез и гнева, но где мы могли бы летать на собственных крыльях. Нашим любимым развлечением было небезопасное занятие - наклонять ствол березы. Это удавалось тому, кто выше других поднимался по белому гладкому стволу, цепляясь руками и босыми ногами. Здесь отсеивались менее ловкие, соскальзывая и шлепаясь на землю. Остальные прокладывали путь наверх, хватаясь за наиболее толстые ветки. Затем требовалось немало храбрости, чтобы, добравшись до верхушки, своим весом постепенно согнуть ствол. Чемпионы могли достичь земли не соскакивая. Береза редко ломалась даже при большой нагрузке, что избавляло нас от мести ее владельца. Благодаря обилию берез, растущих вдоль дороги и соблазняющих нас на игры, путь из школы домой часто занимал несколько часов.
В эту лунную ночь в Ахорнахе я отошел от окна, с окоченевшими ногами нырнул под одеяло и сразу крепко уснул, без снов и в полной уверенности, что на следующий день меня ожидает настоящее приключение.
Матери пришлось дважды позвать, прежде чем я проснулся. День начался как обычно: первый скудный завтрак — чашка молока, и я почти натощак солнечным утром в конце сентября покидаю ферму и иду 1 школу. Луна ночью разогнала облака, и воздух сказочно прозрачен; восходящее солнце оживляет мокрые луга, с которых поднимается пар. Несколько молочных коров, не угнанных на верхние террасы, выражают радость жизни мычанием. Кот рыщет по углам нашей риги, он выходит с гордо поднятой головой, сжимая в пасти добычу. Прекрасное утро. Со старим ранцем за спиной я смиренно направляюсь в школу. По дороге двое людей обратились ко мне: «Правильно ли мы идем на Моосток?». Мое сердце бешено забилось. Незнакомцы говорили тоном, внушающим уважение мальчишкам из Ахорнаха. Несомненно, эта маленькая женщина и высокий сильный мужчина были альпинистами. У них были кникерсы (штаны, застегивающиеся у колен), рубашки в клетку и огромные рюкзаки за спиной.
«Эй, малыш, ты понял, что я спросил?» - произнес мужчина на неизвестном мне диалекте. Это, конечно, немцы на отдыхе в наших местах.
«О да, конечно!» — ответил я и, заикаясь, пустился в пространные объяснения, описывая первые сто пятьдесят метров начала пути, с энтузиазмом внося свой вклад в восхождение незнакомцев на Моосток и их безопасность.
«Спасибо, мальчик!» — оборвал поток моих слов огромный мужчина. Он повернулся и пошел, а я зачарованно смотрел на икры этого гиганта. Альпинисты прошли уже метров двести, а я все стоял, разинув рот.
«Но они ошиблись, — вдруг сказал я себе, - это неправильный путь!» Мои объяснения, должно быть, были неясны и глупы. На диалекте патуа я не смог описать правильно и ста пятидесяти метров дороги. Болван! Вот что значит, пренебрегать школой.
Но в этот момент школа, хоть и была рядом, меня не привлекала. Во весь опор я побежал за альпинистами, указал им правильный путь и получил похвалу за услужливость. Я почувствовал внутренний толчок, который направлял меня вверх и который я и сегодня рассматриваю как призыв судьбы. В последующие часы подавленность моя исчезла, и я был освобожден от моих пут. С этого дня моя жизнь изменилась. В два прыжка я спрятался за ближайший плетень, чтобы альпинисты меня не увидели. Я пригнулся и быстро пошел вдоль изгороди, увлекаемый любопытством. Дальше, еще дальше! Я бросил свой ранец под куст: содержимое школьной сумки не важнее наблюдения за альпинистами. Я бежал за ними метр за метром. Часто мне приходилось прятаться за дерево, кустарник, сено или большой камень. Только бы не заметили, иначе все очарование приключения испарится. Я знал дорогу до конца леса и горных лугов. В наших местах дети летом часто пасут там скот. Конечно, они всегда ищут случай подняться выше, но окружающие горы внушают им больше страха и уважения, чем восхищения.
На крутых склонах крестьяне в поте лица собирают скудный урожай, для них горы - неизбежное зло и беда. Тех, кто поднимается выше и лезет по скалам, принимают за фанатиков.
Передо мной медленно шли двое незнакомцев, слишком медленно на мой взгляд. Выше последних деревьев места мне были незнакомы, но для деревенского мальчишки идти, бегать и прыгать - дело привычное. Шаг за шагом мои тощие ноги несли меня все выше. Я был один. Двое туристов не видели меня ни на верхних террасах, ни в лесу, ни на скалах. Только на вершине они поняли, что я следовал за ними. Если бы они заметили меня раньше, они, конечно, отправили бы меня вниз, в Ахорнах, прямо в школу.
Тайное восхождение на Моосток, гору возле моей деревни высотой 3059 метров, было для меня началом новой жизни, все для меня изменилось. Конечно, не вдруг я перестал гнуть березы или скатываться в опасных местах на санях, груженых сеном. Но природа и горы стал" притягивать меня, и магия этого влечения все увеличивалась, начиная с того благословенного дня, когда маленькая женщина в красных носках и клетчатой рубашке протянула мне яблоко. Обычно я не особенно жаловал яблоки, но после пройденного пути в горах, многие вещи кажутся вкуснее. Подъем длился три часа. Мои худые мускулистые ноги без напряжения пронесли меня по крутым склонам и менее опасным участкам скал. Я мог бы продвигаться быстрее, чем незнакомцы, но предпочитал идти последним. Как покажет будущее, оставаться сзади - не в моем стиле.
Я храбро кусал красное сочное яблоко, а передо мной расстилался новый для меня мир: группа гор Ризенфернер, альпийские ледники Циллерталя и южнее - скальные башни Доломитов. Далее сверкали ледяные вершины Отцталя. Моосток, объект моих будущих тренировок, стоит изолированно, и с высоты более трех тысяч метров в ясную погоду видны окрестности в округе двухсот километров. Я был поражен. До сих пор границей моего мира были горы Ризенфернер, Занд в Таусферсе, в крайнем случае, внушительного вида вершина Пейтлеркофель (Засс да Пютиа).
Я знал также Брюнек, куда мы приходили один или два раза в год на рынок, чтобы истратить небольшие деньги, которые удавалось выручить за собранные шампиньоны или ягоды. Одновременно здесь торговали скотом, и когда-то это была крупнейшая в южном Тироле ярмарка. Здесь было чем порадовать сердце ребенка: борода отца, манеж, иностранный тир, игрушки. Страшный шум, гул голосов на рынке контрастировал с абсолютной тишиной на вершине Моостока, где не было ни малейшего ветерка. Вдали в поднимающемся тумане, обычном для послеполуденного часа, с Моостока были видны крутые скальные башни Аре Симе (Тге Cime), которые я знал только по почтовым открыткам; далее вершина Мармолада, тирольцы называют ее «королевой Доломитов». Я узнал очертания большого массива Селла, на местном наречии «замка Святого Грааля». Далее виднелись вершины, названий которых я не знал. Далеко внизу был Ахорнах и наш дом, совсем маленький.
Я спустился в долину с некоторым чувством тревоги и неспокойной совестью. Я впервые прогулял уроки. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал, где я был в этот особенный день. Я хотел сохранить для себя это странное и новое для меня чувство. Вниз я спустился также украдкой, забрал свой ранец, оставленный под кустом, и вернулся домой. Никто ничего не заметил. Мать привыкла, что из школы я возвращаюсь спустя несколько часов и грязный как бродяга.
Моя мать была женщиной среднего роста, худой, почти хрупкой, суровой и строгой. Она часто болела. По вечерам она садилась шить или вязать, штопать и латать. Мой старший брат Алойз ушел в Больцано и зарабатывал на жизнь у одного садовника, мои сестры Ида и Берта работали в гостинице в долине. Мы жили тяжело и питались тем, что давала нам наша маленькая ферма; имели небольшие деньги, которые приносил в дом отец. Отец был хорошим сапожником, он передвигался со своим рабочим ящиком и пожитками от фермы к ферме и шил новую или чинил старую обувь их обитателям. Часто он отсутствовал по целым неделям. Мясо на нашем столе появлялось редко, хотя в стойле было от трех до пяти коров, молоко которых мы продавали соседям; мы изготовляли также сыр и масло.
Моя мать умерла вскоре после того, как мне исполнилось десять лет. Я смутно помню тот день, когда после пребывания в больнице ее привезли в черной машине. Машина проехала по новой дороге из Занда в Тауферсе в Ахорнах, поднявшись серпантином на 700м по вертикали. Раньше мы пробегали этот путь пешком. Машина остановилась против нашей церкви. Растерянно я смотрел, как выносят гроб из катафалка, я был слишком мал, чтобы понять, что означает для меня эта смерть. Моя мать ушла из моей жизни. Теперь ей не нужно заботиться о детях, о которых она очень беспокоилась. Никогда я не рассказал бы ей о Моостоке: это было бы бесполезно. Она ни в коем случае не разрешила бы мне лазать на горы. Она боялась за нас, отворачивалась, чтобы не видеть, как мы забираемся на печку.
Парадоксально, но эта смерть имела для меня несколько благоприятных последствий. Исчезла строгая материнская опека, и я стал свободнее. Моя сестра Сабина взяла на себя управление хозяйством. Она и отец отпускали меня в горы.
Во время летних каникул мы всегда были наверху. Я переворачивал свежескошенное сено, сгребал его и готовил к отгрузке, меня научили даже косить. Точить косу - трудное дело. Отец был отличным мастером, он и научил меня делать это основательно. Труднее мне давалась ежедневная дойка коров, но все эти работы хорошо развивали мою мускулатуру; позднее сложные восхождения позволяли поддерживать ее в порядке.
Даже зимой не было времени скучать. На больших санях мы спускали вниз сено и дрова, которые заготовили летом в альпийских лугах. Это очень увлекательно, но не безопасно. Сани в виде платформы Длиною в три метра на полозьях пустыми весили 30 кг. Загруженные, они весили до 200 кг. Тормозя этот вес спереди, мы спускали его по лугу и лесу. Часто наш след, проложенный накануне и тропинки, по которым мы спускались, покрывались льдом. В этом случае было невозможно тормозить и очень трудно управлять санями. Было только два решения проблемы: проложить под полозьями тяжелые металлические цепи или сойти с колеи на склон и остановиться в кустах или на свежем снегу.
Несмотря на то, что работа требовала больших усилий, я не был удовлетворен. В свободное время по воскресеньям вместе с товарищами по классу и в одиночку я облазил одну за другой все горы в округе. Давно прошло то время, когда горы путали меня.
Однажды в конце осени вместе с сыновьями соседа Робертом и Эрнстом я вернулся на вершину Моосток. На высоте 2900м в большой каменной чаше диаметром 50 метров лежит горное озеро, спокойное и чистое. У берега мы шли по шатким камням, стараясь сохранять равновесие. Местами между камнями струилась вода.
Вдруг я почувствовал под ногами лед - это вода замерзла на камнях и покрыла их тонким едва заметным слоем льда. Конечно, я заскользил и упал в озеро вместе с рюкзаком, в котором лежал мой первый фотоаппарат. Рюкзак и фотоаппарат - полбеды, серьезнее было то, что я не умел плавать. Я колотил руками вокруг себя, борясь за свою жизнь, глотал воду, кашлял и задыхался. По чистой случайности я оказался у скалы длиной несколько метров, которая острым концом выходила на поверхность воды; я ухватился за нее и пополз наверх. Белый, как мертвец, больной, но живой, я не представлял себе, как смогу добраться до берега.
Двое моих друзей хорошо видели, что я тону, они сняли куртки, рубашки, штаны и крепко связали их. Стоя в кальсонах на берегу, они бросили мне эту толстую сосиску, сыгравшую роль веревки с узлами. Наконец, мне удалось ухватиться за край куртки Роберта и. собрав остатки мужества, я снова соскользнул в ледяную воду; друзья подтащили меня к берегу, мокрого и жалкого, но спасенного. Мы высушили одежду на солнце, обсуждая происшедшее. С этого дня я понял пользу веревки. Было мгновение, когда я потерял надежду выбраться на берег и остаться в живых.
Вскоре я уже имел в своем активе достаточно много нормальных маршрутов, наиболее простых путей на вершины. Но ходить по проторенным безопасным тропам - значит лишить себя возможности пережить приключение. Я хотел покорять горы более высокие и по более крутым скалам. С другом моей юности Зеппом Вольгером (Sepp Volger) мы купили настоящую веревку, так как нет альпиниста без веревки, и длинный репшнур. Вместе нам удалось пройти длинный гранитный гребень вершины Ризенфернер. Это было первопрохождение, моя первая «премьера».
Когда я повторяю этот маршрут сегодня, я содрогаюсь, думая о нашей беззаботности в то время. Наша обувь не была приспособлена, одежда не годилась на случай плохой погоды, мы не имели ни малейшего представления о том, что нас ожидает.

II. Профессиональное обучение

Дни и месяцы в Ахорнахе проходили быстро. В шестидесятые годы апьпинисты в Европе не переставая совершали все новые подвиги. Это было время «диреттисим» и даже «супердиреттисим» (superdirettissima). Почти все стены Альп были пройдены. Но скалолазы молодого поколения вменили себе в обязанность проходить зрелищные маршруты. А именно: на стене выбиралась линия движения прямо под нависающую пробку или абсолютная вертикаль от основания стены до самой вершины. Когда прохождение таких маршрутов летом становилось банальным, стали практиковать зимние стенные маршруты, причем, в самый сильный мороз.
В 1963 г., когда мне только что исполнилось семь лет, восхождение на вершину Главная Лаваредо (Cima Grande di Lavaredo) было сенсацией. Трое отважных саксонцев: Петр Зигерт, Райнер Каушке и Герд Унер (Peter Siegert, Reiner Kauschke et Gerd Uhner), предпринявшие экстремальное восхождение в массиве Эльбзандштайн (Elbsandstein), находились на страшной северной стене протяженностью 550 метров. Их целью было совершить «супердиреттисиму», более прямую, чем предыдущая.
Каждый вечер семья собиралась у радиоприемника, лихорадочно ожидая новостей с вершины Главная Лаваредо. Диктор информировал широкую публику, на сколько метров продвинулись за день скалолазы. Час за часом, крюк за крюком трое героев поднимались по вертикальной стене, сильно нависающей даже в нижней части. Для страховки они забивали крючья в расселины, трещины или углубления в скале на расстоянии сорока сантиметров друг от друга. Чаще всего скалолазы проходили не более 20 метров за день. С помощью репшнура они вытягивали за собой свое имущество: спальные мешки, одежду для 1 бивуака, скалолазное снаряжение. Более того, одна веревка связывала их с основанием стены, откуда поступало питание и куда они регулярно сообщали новости о себе. Таким образом, газеты могли ежедневно публиковать бюллетени, иллюстрированные фотографиями, на которых можно было видеть, как похожие на пауков скалолазы ползли под нависанием или внутри пробок.
Мы знали, что они ели на обед, в котором часу легли спать в своих гамаках, не замерзнут ли они, каковы их планы на завтра. Если погода! была хорошей, любопытные собирались под стеной. Говорили, что итальянское телевидение обещало троим героям миллион лир, если они пройдут стену успешно.
В результате, я испытал даже разочарование, когда на семнадцатый день Унер, Каушке и Зигерт пролезли друг за другом последние 50 метров и появились на вершине. Спектакль закончился, и я снова погрузился в оцепенение моего маленького мира. Меня мало интересовали мероприятия средств массовой информации. Едва эти троя парней спустились до альпийских пастбищ, как на них посыпались золотые медали с их портретами. Их ожидали многочисленные приемы праздники, пресс-конференции и интервью. Публика сделала из эти храбрых саксонцев героев.
В противоположность этому альпинист и известный писатель Том Хибелер (Toni Hiebeler) резко критиковал это мероприятие как «мене опасное, чем пересечение перекрестка в большом городе».
Вскоре после того, как мне исполнилось шестнадцать лет, один сосед пришел за мной на ферму, чтобы отвести меня на стройку. В это время в южном Тироле появились строительные предприятия. Строили гостиницы, пансионаты, частные дома и производственные помещения. Туризм процветал. Всюду требовались рабочие. Я не ходил больше в школу, был молод, здоров и доброжелателен ~~ меня взяли на работу. В то же время я продолжал работать и на нашей ферме в горах, курсируя между стройкой и домом.
На одной стройке в Тауфере, работая каменщиком, я получил свою первую зарплату. Конечно, я немедленно инвестировал ее в альпинизм, купив необходимое для походов в горы снаряжение. Кроме того, по случаю я купил в долине мотоциклет, который был безупречен на ровной дороге, но не имел достаточной мощности для подъема в гору. Нередко меня можно было видеть бегущим рядом с машиной на крутой дороге; одна рука на рычаге газа, так как мощности хватало только на перемещение собственного веса машины. Однажды жарким летом сосед, проходя мимо, смеясь, прокричал мне: «Очень хорошо, Ганс! Тише едешь - дальше будешь!»
Благодаря этой машине я мог все же добираться до более отдаленных гор. После смерти матери прошло уже много времени, и я успел хорошо освоить маршруты на ближайшие к дому вершины. Часто я сидел на лугу вблизи фермы, покусывая травинку, и как завороженный глядел в отцовский бинокль на северный склон вершины Пейтлеркофель. Теперь я очень хотел открыть для себя Доломиты - царство мертвенно-бледных гор с вертикальными стенами.
На мотоциклете я спускался в местечко Занд, потом ехал по большой дороге в направлении Брюнека, затем по участку национального шоссе на Пюстерталь до развилки на Гардерталь. Далее под трескотню мотора я поднимался по узкой крутой дороге, пока слева не появлялась мощная скальная стена Крезкофеля (или Зассо Д. Крое), a немного дальше, точно перед вершиной Корвара - группа Селла. Нет, мир не кончается у Пейтлеркофеля!
Вскоре я знал наизусть путь от Корвара до Гроднер Жох (или Пассо ди Гардена). У подножья вершины Сиампак выше Кольфоско перед стеной Селлы строилась хижина Форсель-Хютте. Здесь я и работал. Вечером, когда мы прекращали кладку стен или установку балок, я восторгался красотой мощных башен массива Зассолунго, а также Селлы; я созерцал, полный азарта, вершину Ла Тофана ди Роз (la Tofana di Rozes) и мысленно карабкался по вертикальной стене вершины Скотони (la Cima Scotoni). У меня было только две страсти – альпинизм и лыжи.
В возрасте двенадцати лет я заработал немного денег, собирая на продажу малину и чернику. Я истратил их тут же в ближайшем спортивном магазине, купив себе пару горных лыж. Они были деревянные, длинные и непокорные, с мягкими креплениями. На этих лыжах я регулярно улучшал свои личные рекорды. Позднее, зарабатывая на жизнь на стройках, я улучшил свое снаряжение: лыжи стали пластиковыми, крепления имели сложную конструкцию. На соревнованиях в Ахорнахе я завоевывал первые кубки. Они заняли лучшее место в общей комнате на нашей ферме. Я очень гордился тем, что и снаряжение, и победы добыл собственным трудом.
Мне было трудно избежать увлечения горными лыжами, так как «лыжный Центр» зимой располагался на лугу, принадлежащем моем; отцу. Склон достаточной крутизны, хорошо освещенный, с хорошим снежным покровом ровно уходил вниз. В хорошую погоду он кишел лыжниками. Спуск был длинный, от 250 до 300 метров в зависимости от подготовки. Конечно, специальной техники у нас не было, только собственные руки. Спуск по прямой длился всего секунд двадцать, но за счет виражей его можно было продлить до сорока пяти. Трасса размечалась не жесткими палками, а ветками пихты или тонкими прутьями орешника. Упоительные спуски, игра со скоростью увлекали меня так же, как лазание по трудным скалам.
Мой брат Алойз ушел из дома и уже несколько лет работал у одного садовника, который выращивал фрукты. В то время он стал хорошим скалолазом, Членом Группы высоких гор в Больцано. Раз в месяц он возвращался в Ахорнах, часто вместе с товарищами, чтобы совершать восхождения в наших горах. Он был также хорошим фотографом и приводил меня в восторг снимками доломитовых скал. Он знал, что я тоже хожу в горы, но не подозревал, со скалами какой сложности я имел дело, подвергая себя опасности полным незнанием техники страховки. Когда он узнал, что я веду себя как сорвиголова, он серьезно забеспокоился.
И вот однажды, явившись передо мной загорелым после летних восхождений, он заговорил со мной тоном старшего брата: «Ганс, так не пойдет! Ты не должен играть со смертью. В скалолазании безопасность имеет первостепенную важность». Он помолчал немного, чтобы придать большее значение сказанному, и, видя, что я собираюсь протестовать, продолжил: «Ты ничегошеньки не знаешь! Я собираюсь записать тебя на курсы скалолазания, где ты научишься работать с веревкой». Сердце мое забилось. Постижение секретов скалолазания под руководством опытного гида позволило бы мне сделать решающий шаг в моем обучении и совершенствовании. Мечта, казалось, была на пути к реализации, и я с радостью принял братский подарок.
В ближайшую субботу утром Алойз повел меня на перевал Селла. В воскресенье вечером он пришел за мной. И делал это три недели подряд. В то время, как я посещал курсы, он прошел в этом районе несколько серьезных маршрутов. На курсах я научился связывать узлы, забивать крючья, работать с веревкой, лазать по скалам со страховкой, спускаться вниз спортивным способом. Все это с учетом состояния скал, своего снаряжения, в связи с погодными условиями. Гиды были очень внимательны и терпеливы: они не пропускали ни одного нашего промаха. Они вбивали нам в голову, что нельзя ошибиться ни разу, так как первая же ошибка может оказаться последней.
На курсах, сидя вокруг гида, мы внимательно слушали рассказы сложных маршрутах, о камнепадах, перемене погоды, грозах и снежных бурях. Раньше я не осознавал этих так называемых «объективных» опасностей в горах. Гиды не вдавались в абстрактные теории, очень доходчиво и просто они передавали нам свой практический опыт; их предостережения врезались в память. Обогащенный знаниями, я с! нетерпением ждал случая их применить.
На второй неделе обучения на курсах брат вручил мне веревку. Я взвесил ее на руке и попробовал пропустить между пальцами - она была приятна на ощупь, и вообще была совершенно особенной. Алойз взял ее у своего друга, который год назад участвовал в экспедиции Рейнхольда Месснера на Аконкагуа в Южной Америке, откуда тот ее и привез. Значит, я, ученик альпинизма из Ахорнаха, держу в руках веревку, с которой Месснер работал на скалах? Это неоценимое богатство, поскольку Рейнхольд был для меня богом европейского альпинизма, скалолаз из элитной категории «свободного лазания», открыватель труднейших маршрутов и блестящий защитник «чистого» стиля, в то время как другие тащили наверх килограммы железа, набивали на скалах целые дорожки крючьев и аннулировали экстремальные участки, навешивая веревочные лесенки.
Немедленно мы использовали мою веревку на башнях Селла и вершинах Гейслершпитцен (Geislerspitzen) в верхней части долины Вильносс (de Villnoss), родины Рейнхольда Месснера. Я не мог еще тогда знать, какое огромное влияние будет иметь Рейнхольд на мое альпинистское будущее.
На последней неделе занятий на курсах меня назначили идти первым (ведущим) по скальному маршруту пятой категории трудности — это был знак доверия, которым я очень гордился. На моем поясе позвякивали карабины, я выпускал собственную веревку своими руками, передавал команды вниз и получал от этого большое удовольствие.
Теперь я знал, наконец, свое место в связке. Я сразу освободился от своей подавленности, когда забил свой первый крюк на южной стене вершины Засс де Месди (Sass des Mesdi) в группе Гейслер. Как рабочий, я умел обращаться с молотком, но тщательность, с которой я вбивал кусок металла в скалу, имела некоторый символический смысл. На этом крюке я защелкнул карабин и доверил ему мою жизнь. Навсегда.
Когда вечером в воскресенье мой брат пришел за мной на перевал Селла, он расспросил гидов о моих успехах. Я стоял поодаль и видел только, как они одобрительно покачали головой. По-видимому, на восхождении я выглядел не так уж плохо.
Вера Алоиза в мои способности выросла до такой степени, что он все чаще брал меня с собой в горы. Наш первый серьезный маршрут в Доломитах был на северный склон вершины Зассолунго или Лангкофель (Sassolungo ou Langkofel).
Молча мы готовились к атаке у подножья горы; мы положил рюкзаки на землю и посмотрели на небо, для чего нам пришлось сильно запрокинуть головы. Немыслимый лабиринт башен и проходов, расщелин и террас развернулся перед нами. «Так будет всю тысячу метров» - говорит Алойз. Я пытаюсь представить себе асфальтовый путь в один километр, поднятый вертикально и отбрасываю этот непостижимый образ. В альпинистском путеводителе наш маршрут имеет четвертую категорию трудности, значит, он не должен меня пугать. Я топчусь на месте полный нетерпения, а брат готовится с непонятным мне спокойствием. Он тщательно заправляет свою рубашку в штаны, выпивает глоток воды, поправляет свою страховочную систему и надевает каску. Наконец, мы быстро поднимаемся по цоколю скалы. Веревка, сложенная кольцами, пока остается у меня за спиной. Мы набираем высоту, но веревка все там же, мы лезем без страховки совершенно свободным лазанием. Я изумлен, но молчу, не понимая, откуда у брата столько уверенности во мне, ведь недавно он не имел и малейшего представления о моих способностях. Его поведение усиливает мою дерзость. Мы достигли вершины, обменявшись лишь! несколькими словами. Наверху мы пожали друг другу руки, и ой поздравил меня, похлопав по плечу.
Усевшись на большом камне, мы грелись на солнце. Я долго перелистывал регистр вершины: имена, изречения в стихах, график прохождения маршрута и несколько глупых замечаний. Очень немногие туристы оставили записи, что они достигли вершины по маршруту, отличному от самого легкого. В свою очередь я записал карандашом: «Алойз и Ганс Каммерландеры, маршрут по северному склону».
Похлопывая себя по бокам, я испытывал желание, чтобы сотни людей могли восхищаться мной в этот момент. В то время я совершил бы что угодно за одно одобрительное слово или восхищенный взгляд. Мои дела и поступки не сопровождались оглаской и шумом, этого не позволяла гордость. Когда я преуспевал на лыжах или на скалах, я больше любил выпить стаканчик в трактире, где меня расспрашивали о моих подвигах. В годы моей юности я находил прекрасными кубки победителя, которых я особенно много получал за победы на лыжах и кроссы по горным дорогам. Я ухаживал за этими кубками, полировал их, будто они были серебряными. Каждый их этих трофеев имел свое, только ему предназначенное место. Теперь я испытываю ужас перед чествованиями и поздравлениями. Конечно, мне всегда приятно получить поздравления от хорошего друга, способного понять и оценить то, что я сделал. Но я совсем не ценю официальные стереотипные тексты, которые сочиняются секретарями, подписываются ответственными лицами и отправляются по почте.
Вершина Пейтлеркофель (или Засс да Путиа), которую я так часто изучал в отцовский бинокль из деревни, возносится к небу как гигантский нос над перевалом Вюрцжох (Wurzjoch ou Passo dell Erbe) и северными Доломитами. Необычный силуэт, ориентация и, особенно, северный склон вершины всегда меня завораживали и гипнотизировали: перепад по высоте 600м, участки категории трудности 5+, ряд скальных стенок, каминов, узких расщелин и трудных траверсов. Но вот только что Алойз и я прошли все это без особых проблем, и сидя на вершине, я смотрю далеко вниз. Я вижу всю нашу деревню и даже нашу ферму, от которых все предыдущие годы я старался оторваться. Каждая гора, на которую я восходил, как бы расширяла поле моего зрения. Мои ребяческие опасения, что за пределами Пейтлеркофеля ничего нет, разлетелись, как мыльные пузыри на солнце. Мир на самом деле велик, и • все больше и больше я познавал то, что он мне мог предложить.
Под нами серпантином уходила через перевал дорога из Антермойя в Брессанон (d'Antermoia a Bressanone). Видны были проходящие маленькие машины. Одна машина высадила группу туристов, которые тут же ринулись в кафе, где их ожидал буфет с пирожными и горячим кофе. Я наблюдал другой способ посещать горы, и это меня забавляло. Мой брат говорил мало, предоставив меня моим наблюдениям и размышлениям.
На вершине были разбросаны осколки камней, недавно разбитых молнией. Однажды на ферме вспышка молнии повалила меня на землю, и я, маленький мальчик, лежал без сознания несколько минут. С тех пор я ужасно боялся грозы. В другой раз молния проскочила вдоль электрической проводки в стойло соседского хлева и убила там несколько коров. Спустя год, также в Ахорнахе, от молнии дотла сгорела ферма... Молния, молния... Много лет прошло с того дня, когда гром и молния убили рядом со мной моего лучшего друга....
Мы спустились к подножию горы Пейтлеркофель у нашей деревни и побежали дальше по тропинке, пристегнув веревки и каски к рюкзакам. На склоне тирольский крестьянин в голубом фартуке спросил, не нас ли он видел на северной стене. Я вдохнул побольше воздуха, но произнес только: «Да!». Он покачал головой одобрительно и с уважением, как знаток. Это бальзамом пролилось мне на душу и всегда будет утешением моего сердца

III. Мои друзья

Мой брат был далеко, то есть в Бользано, где успешно управлял предприятием по выращиванию фруктов. Не имея партнера по скалолазанию в Ахорнахе, я лазал один, что стало известно в кругу альпинистов Занда в Тауферсе (Sand in Taufers). Однажды меня заметил Вернер Байкиршер (Werner Beikircher), он был на четыре года старше и обладал уже большим опытом. Сидя у школы скалолазания, расположенной вблизи приходской церкви Занда, он провел более часа, наблюдая, как я работал на скалах в одиночку все с большими и большими затруднениями. Когда все закончилось, Вернер мне резко бросил: «Выйдешь со мной на ледовый маршрут в следующее воскресение?».
Это был новый вызов, так как в обычных для меня маршрутах опыт ледовой работы был невелик. Конечно, в Альпах Циллерталя я прошел простые ледовые маршруты на Драйхереншпитце (Dreiherrenspitze), на Хохгалль (Hochgall) и на Хохфайлер (Hochfeiler), но на настоящей ледовой стене я не был. Однако, не размышляя ни секунды, я ответил: «Где и когда встречаемся?».
Две ночи перед маршрутом были кошмаром: мне снилось, что я парализован, заворожен у подножия северной стены Хохфайлер и не могу сделать ни шагу, несмотря на все возрастающие усилия. Я проснулся в поту, с пересохшим горлом и с трудом пошел в ванную. Это был страх.
Субботний вечер мы провели на сельском балу в Занде Тауферса. Мы действительно не сомкнули глаз всю ночь; прямо с вечеринки в темноте мы отправились, чтобы подняться на перемычку Мёзелера (Moseler), где просидели до рассвета. Потом мы пролезли по скалам в сторону Австрии до основания треугольного ледового склона вершины Большой Мёзелер (Gross Moseler). В настоящее время этот маршрут почти полностью свободен от снега. За многие годы лед отступил, и маршрут проходится только зимой. Но в то время, о котором я пишу, все было не так.
Специально для этого восхождения я купил себе новые кошки. На хороший ледоруб денег не было, и я взял из амбара простой инструмент, похожий на лопату с закругленной головкой, совершенно не подходящий для маршрута в высоких горах. Вернер усмехается. Я смотрю на него в смущении. «С этим поработаем!» - говорит Мишель Айшнер (Michel Aichner) - наш третий участник. И мы отправляемся.
Тридцатью метрами выше подгорной трещины у меня отвязалась одна кошка, и, неспособный затормозить своим круглым ледорубом, я вмиг пролетел весь только что пройденный участок. Во время падения зуб оставшейся кошки задел икру другой ноги, и я получил рану в три сантиметра. Кровь течет так сильно, что повязка сразу становится красной, и капли стекают в ботинок. Но мы, наконец, снова выходим, Вернер, как наиболее опытный, идет первым от начала до конца. Пока он рубит ступени в больших ледовых сталактитах, я восхищенно на него смотрю, потеряв бдительность. Ледышка попадает прямо в часы на моем запястье. Циферблат сломан, маленькие зубчатые колесики торчат наружу. Так как ни один из нас не имел часов, накануне на вечеринке взял часы у одного друга. Мое настроение на нуле: нога причиняла мне боль на каждом шагу, и я только что бросил на дно рюкзака все, что осталось от часов, которые мне не принадлежат.
Трудно поверить, но мы достигли вершины без новых проблем. После короткой остановки мы начали длинный, но простой спуск. Уже внизу осталось пересечь бурный поток. Вернер ступил на скользкий камень и головой вперед упал в ледяную воду. Промокнув до костей и громко ругаясь, он выбрался на другой берег. Самое печальное - это потеря штормовки, которую он набросил на свой рюкзак как на вешалку. Поток унес ее вместе с деньгами и ключами от машины. Несколько дней назад Вернер купил автомобиль Фиат 127, новую, серебристого цвета, но по причине дорожных условий предпочел привезти нас на своем старом микроавтобусе, ключи от которого теперь были утрачены.
Расстроенные своими потерями, мы притащились на озеро Неве (lac di Neves) и позвонили отцу Вернера, умоляя привезти запасные ключи. «Нет проблем! Я беру с полки ключи и еду на Фиате Вернера». Вскоре он подъезжает к озеру, сажает сына в Фиат, чтобы подвезти к микроавтобусу. Когда они, наконец, приехали, у Вернера был кислый вид, а отец его имел мину недовольного начальника. Оказывается, в то время как они проветривали нагревшийся на солнце микроавтобус, две коровы из проходившего выше дороги стада вздумали бодаться и, толкая друг друга, повредили новенький Фиат Вернера. С нас было довольно, чаша неудач переполнилась. Машина попала в ремонт, часы - к часовщику, я - в госпиталь, зашивать свою рану. Когда Вернер высадил меня у дома, я сказал: «Я свое получил на ледовом маршруте!». Эти несколько часов закалили мою дружбу с Вернером Байкиршером на многие годы. Мы прошли вместе маршруты на главных стенах Альп, среди которых были и классические маршруты трех больших северных стен: Эйгера, Сервена (Маттерхорна) и Гранд Жораса. Вернер Байкиршер - мой учитель первых лет серьезного альпинизма - научил меня всему, чем следует владеть и что должно знать при прохождении смешанного маршрута (микста) высокого уровня сложности. Наша связка распалась только тогда, когда Вернер решил полностью посвятить себя своей профессии медика, а я отправился в отдаленные массивы гор.
Вернер был гениальным умельцем, он проводил целые часы в мастерской своего отца в Занде, изготавливая новую скобу для страховки на льду или более надежный ледоруб, прототип которого мы испытывали на восхождениях. Он был одним из лучших спортсменов-саночников в мире, был чемпионом Европы в этом виде спорта, но, получив тяжелую травму при падении на тренировке, вынужден был прекратить их на год. После выздоровления он снова сел в свои сани, но в первом же чемпионате мира по санному спорту стал седьмым. Этот невысокий результат так его расстроил и разочаровал, что он тут же после финиша продал свои сани, положив конец своей карьере саночника. Он был также пионером прохождения ледопадов. На льду он чувствовал себя как дома. Этот тонкий и чувствительный человек искал в горах нечто непрочное и хрупкое, поэтому предпочитал скалам лед. Мы редко встречались на скальных маршрутах, только где-нибудь в стороне на малоизвестных путях, на разрушенных скалах. Но прочесали во всех направления ледовые стены западных и восточных Альп.
Вернеру я обязан тем, что успешно сдал экзамен на звание горного гида. Однажды после трудного маршрута мы долго говорили на эту тему. Я сомневался в своем желании и терпении лазать с людьми, которые были мне совершенно чужими. Тогда Вернер мне сказал: «Ганс, ТЫ имеешь все данные, чтобы стать гидом, кроме того, это позволит тебе зарабатывать на жизнь». Он, с его тактом проницательной интуицией, понимал, что в будущем я не вижу себя строителем. Итак, я поступил на курсы Гидов, только что организованные в южном Тироле. Три года я корпел над теорией. Я сдал экзамен, когда мне исполнился 21 год, к этому же времени я получил диплом инструктора по горным лыжам. На лыжных курсах я познакомился с Гансом-Петером Эйзендлем (Hans-Peter Eisendle) и Фридлом Мютшлехнером (Fridl Mutschlechner). Оба спортсмена сыграют важную роль в моей жизни.
Теперь путь в горы был свободен, и хобби стало профессией. Уже не надо будет урывать часы от того или иного занятия, с этих пор я буду лазать, когда пожелаю. Это было большим заблуждением, ведь занятость в этой профессии не приходит сама. Я поспешил спуститься в Брюнек и напечатал свои визитные карточки: «Ганс Каммерландер, дипломированный гид высокогорных маршрутов, Ахорнах». Я раздал эти маленькие картонки своим знакомым, но результат был нулевым: никто из них не хотел иметь меня своим гидом. Что касается других возможных клиентов, то как они могли знать, что на крутых склонах Ахорнаха на отдаленной ферме в горах некто только что получил диплом гида и нуждается в деньгах?
Да, я гид, но, не имея работы, я еще на одно лето отправился на стройку. Гид высокогорных маршрутов и каменщик в летнее время — такое нелепое сочетание. В субботу и воскресенье я иногда находил клиентов на маршруты в Альпах Циллерталя. Ближайшую зиму я провел в качестве инструктора по лыжам в районе Спайкбоден в местечке Арнталь, что вселило в меня большую озабоченность относительно моего будущего.
Весна растопила снег, и воздух, которым я дышал, напоминал мне о начале сезона скалолазания. Я собирался вернуться на стройку, как вдруг мне позвонил Рейнхольд Месснер. В это время подвиги Месснера были у всех на устах. В мае 1978 года он достиг вершины Эвереста без кислорода и в том же году в одиночку побывал на вершине Нанга Парбат. Он покорил уже пять из четырнадцати вершин, превышающих по высоте 8000м.
У Рейнхольда имелся список всех гидов первого выпуска альпинистских курсов южного Тироля. Он спросил меня, хочу ли я поработать в его школе альпинизма в южном Тироле, которая тогда находилась тогда в Санкт-Магдалене, в долине Вильносс. Эта школа, хоть и маленькая, была очень хорошо организована. Месснер также позвонил Гансу-Петеру Эйзендлю, в то время, как Фридль Мютшлехнер уже работал там в течение трех лет. Моя жизнь вот-вот должна была резко измениться.
От радости я бегом поднялся на вершину Моосток. Сидя под крестом, установленным на вершине, я думал о том, что вся моя жизнь была цепью случайных и глупых событий вплоть до этого шанса, на который я никогда не надеялся.
Ганс-Петер Эйзендль и я испытывали полную симпатию друг к другу и сдружились еще на курсах гидов. Он запоминался дерзко очерченным носом, постоянной улыбкой в углах губ и проницательностью суждений, особенно же впечатлял на вертикальных скалах. Здесь для меня он был таким же мастером, каким был Вернер Байкиршер на льду. Он был настоящим партнером и другом. Позже мы вместе отправились в Анды, в Патагонию, в Гималаи. Но в тот момент мы ходили по большим классическим маршрутам в Доломитах, совершали первопрохождения и давали им, следуя моде, более или менее смешные названия: «Fata Morgano» - маршрут на вторую башню Селла. «Feitstanz» - маршрут по южной стене вершины Голдкапл (Goldkappl) в группе Трибулон (Tribullaun) или «Shit Hubert» - маршрут на Пик Чивапес (Piz Ciavazes).
Спортивное скалолазание становилось все более сложным, уровень сложности поднимался до 7 категории. Мы, молодые ребята, стремились к его освоению. Когда мы узнали о первом прохождении маршрута 7 категории сложности на вершину Пумприссе (Pumprisse), Ганс-Петер и я поспешили в район Вильдер Кайзер (Wilder Kaiser), чтобы впервые повторить этот маршрут.
В школе альпинизма Месснера я более тесно подружился с Фридлом Мютшлехнером, с которым я работал на стройке: он гидравликом, я каменщиком. Он предложил пойти с ним в горы. Обладая спокойствием, уравновешенностью и большим опытом скалолаза, он обучил меня вслед за Гансом-Петером новейшим тонкостям лазания. Дружба, рожденная в горах, часто сохраняется надолго. Хорошо, когда товарищу по связке можно полностью довериться.
Именно так и было в случае с Эрихом Зеебером, которого я встретил в 19 лет и который также работал на стройке. Он пришел из Мюльвальдерталя, что поблизости от меня, и легко принял мои сумасбродные идеи насчет Доломитов. Проходя вслед за мной трудные участки и иногда срываясь, он снова поднимался, фыркал и тряс головой, будто ничего не понял.
Когда, спустя годы, я оглядываюсь назад, я не могу не оценить маршруты, пройденные с Эрихом, иначе, как безответственные и почти криминальные. Наше снаряжение было жалким, а цели - грандиозными. Мы доверяли очень ненадежным приемам страховки, всегда были на грани срыва, но, тем не менее, прошли маршрут le Spigolo Giallo на вершину Сима Пикколо, путь Комиси на северной стене вершины Сима Гранде, столбы Ла Тофана и крутую южную стену Мармолады по историческим путям Сольда и Винатцера (de Solda et Vinatzer). Мы не имели обуви для скалолазания, какая имеется сегодня, позволяющая идти на трении, а были обуты в тяжелые горные ботинки с жесткими подошвами, неэффективными на маленьких зацепках и выступах. Мы двигались тяжело и неуклюже, как медведи. Мы сами связывали грудные обвязки из кусков репшнура, не имели набедренных систем и грудных комбинезонов, о которых я узнал только на экзамене гидов. Но даже со своим жалким снаряжением мы прошли знаменитый путь двух саксонцев: Дитриха Хассе и Лотара Брандлера (des Saxons Dietrich Hasse et Lothar Brandler) по северной стене вершины Сима Гранде. В 1958 году первопроходцы провели на стене 5 дней и 5 ночей из-за сильного нависания скал, а 20 лет спустя мы прошли этот путь от начала до конца за один день.
С Эрихом Зеебером за несколько летних сезонов я прошел 200 маршрутов в Доломитах. Мы сделали их совершенно самостоятельно, начиная с поиска пути; справочной литературы тогда было меньше, чем теперь; для нас, впрочем, она была слишком дорогой.
Главной трудностью было выехать в горы на моем Фиате 600. Я купил его в 18 лет, заплатив 200 000 лир и положив в карман водительские права. Он проехал уже 100 000 км, что составляло верхний предел счетчика. Обогрев машины зимой часто не работал; на извилистой дороге мы вынуждены были открывать все окна, так как пары бензина, не фильтруясь, проникали прямо внутрь машины. Не был денег на починку колес, так как весь заработок тратился на покупку необходимого альпинистского снаряжения и пива, свежего и пенистого после возвращения. Сколько раз мы стояли у обочины дороги, потом бросали машину и добирались домой автостопом. Назавтра механик забирал ее, чтобы наскоро починить.
Эрих был партнером очень надежным, он никогда не спрашивал, какова трудность маршрута, просто соглашался идти. Он не любил ходить в связке первым, хоть и был способен на это. Необходимость идти почти всегда первым оказывалась для меня полезной. Я выходил вперед и твердо знал, что напарник полон надежд и энтузиазма и сумеет застраховать меня на трудных участках. К тому же Эрих не больше меня разбирался в механике автомобиля и не был источником моих комплексов в этом вопросе.
Круг моих друзей в альпинистской среде все расширялся. И я мог теперь выбрать себе напарника по связке в соответствии с характером маршрута. Однако я оставался под сильным впечатлением одиночной вылазки на Моосток в восьмилетнем возрасте. И я соблазнился на восхождение в одиночку (le solo), завороженный такими альпинистами, как Вальтер Бонатти и Рейнхольд Месснер, которые стали знаменитыми отчасти благодаря одиночному характеру их восхождений.
Однажды летом 1976 года я работал на стройке в Райшахе (Reischach) недалеко от Брюнека. Строили большой частный дом. Я сидел на маленьком табурете прямо на бетонном противовесе подъемного крана и сгружал кирпичи с грузовика. Прямо над моей головой находилась небольшая клееная деревянная крыша. Кирпичи в кладке висели на крюке крана, и электромотор мягко урчал. Погода была отличная, и мысли увлекли меня на скалы Доломитов далеко от стройки, которую я давно считал злом, необходимым для зарабатывания на жизнь. Несмотря на невнимательность, я подсознательно зафиксировал, что крыша надо мной непрочная, а крепление брикета кирпичей на подъемном кране медленно развязывается. Кран под нагрузкой качнулся, брикет рассыпался, и кирпичи пробили тонкую крышу. К счастью меня задел лишь один, попав по ноге. В больнице Брюнека врач скорой помощи, сделав снимок, определил всего лишь сильный ушиб и прописал три недели полного покоя. «Вам здорово повезло, что совсем не убило», - сказал он.
Я не из тех, кто себя жалеет, и могу переносить боль, но я с трудом сдерживал нетерпение из-за невозможности в связи с этой травмой лазать на скалах. Спустя четыре дня после несчастного случая я повез друга, живущего по соседству, на экскурсию к вершинам Tre Cime, я хотел показать ему, как они прекрасны. На машине мы подъехали к хижине Аронзо (Auronzo), затем пешком медленно добрались до хижины Лаваредо, а оттуда потихоньку до перевала Патерно. Отсюда открывается захватывающий дыхание вид на северные склоны вершины Тре Симе. Я начал эту прогулку инвалидом, нога причиняет мне небольшую боль, и я слегка хромаю. Мирно сидя на камне, мы рассматриваем в бинокли связки альпинистов, работающие на различных маршрутах; мой друг не понимает, как они могут держаться на такой высоте и не падать.
В течение часа я сидел на камне спокойно, наблюдая продвижение, альпинистов. Вдруг меня охватило непреодолимое желание немедленно атаковать скалы. Я хотел узнать, будет ли боль в ноге такой же сильной при полной нагрузке с опорой на узкий выступ. Я подхожу, хромая, к подножию вершины Сима Пикколиссима (de la Cima Piccolissima) - крутой скальной башни, расположенной перед массивом Пунта ди Фрида (la Punta di Frida). Эта башня известна также под названием башня Пройс (Preuss). С первых же метров я замечаю, что, действительно, на скалах боль в ноге слабее и менее острая, чем когда я шел по ровной тропе.
Я, конечно, лезу все выше и все дальше, пока не оказываюсь у первого места страховки на маршруте Кассена (Cassin). Этот классический маршрут оценивается «6+», то есть шестой категорией трудности, а я с больной ногой, будучи в отпуске по болезни, его одолел! Неважно, что я тяжело одет, а на ногах простые спортивные туфли. Я глух к призывам друга, который стоит ниже на сто метров и кричит, что это слишком опасно, и следует спускаться. Я игнорирую голос благоразумия и, час спустя, сижу на вершине в полном блаженстве и чувствую себя вполне здоровым.
Через несколько минут я «опускаюсь на землю» и осознаю свое реальное положение. Я сижу на вершине башни, на которую залез впервые, и не имею ни малейшего представления о путях спуска, который повсюду уходит вертикально вниз. Поглядев вокруг себя, я заметил в конце концов петлю для спортивного спуска; конечно, веревки у меня не было, но спуск в этом направлении, по-видимому, был возможен. Между тем небо затягивало. Черные и тяжелые тучи сгущались над массивом вершин Тре Симе, где гроза, как известно, более опасна, чем где-либо в горах. Я начинаю спускаться в узкое горло кулуара, который во время ливня, вероятно, превращается в бурный поток, не дающий возможности удерживаться в равновесии.
Пока еще дождя нет, но воздух уже полон влаги, и все вокруг становится мокрым. Спускаясь от петли к петле, я прохожу в своих тапочках метр за метром скользкие скалы, которые легко проходятся спортивным способом с помощью веревки. Иногда я повисаю на кончиках пальцев на крошечных зацепках, продвигаюсь, напрягая все свое внимание и собранность. С ощущением холодного страха в животе я траверсирую то вправо, то влево, поднимаюсь немного выше и пытаюсь спускаться снова. Судорога сводит предплечье, и меня охватывает паника, но гордость не позволяет звать на помощь.
Наконец, спустя несколько часов, весь в поту, бледный, как полотно, в полном изнеможении я заканчиваю спуск. Мой друг, который в тревоге меня ожидает, выглядит таким же измученным. Пока я поднимался, он меня видел, но потом надолго потерял из вида. Когда мы добираемся до машины, дождь крупными каплями падает на пыльную каменистую дорогу. Еще минута, и небо, открыв свои шлюзы, извергает ливень на массив Тре Симе. А в кулуаре на спуске, должно быть, настоящий ад.
Этот день восхождения на Сима Пикколиссима послужил для меня уроком. Выйти на маршрут, чтобы только подняться, не думая о спуске, означало игру с огнем. На этот счет уместно вспомнить историю Пауля Прёйсса (Paul Preuss), мастера свободного лазания, имя которого связано со вторым названием вершины Пикколиссима, после того, как он 6 сентября 1911 года совершил необычное первопрохождение. Но прежде следует вернуться на один день назад, чтобы лучше понять этого молодого австрийца, который проводил лето в Альтоусзее в Зальцкаммергуте (a Altaussee, dans le Salzkammergut). Именно 5 сентября он поднялся дважды менее чем за 8 часов на вершину Сима Пиккола. сделав «крест»: он поднялся первый раз по крутому маршруту Фурманнз (Fuhrmann), затем спустился свободным лазанием по восточному склону снова поднялся на вершину вдоль северного склона и спустился по классическому пути. Видя это, несколько скалолазов, находившихся в хижине, были ошеломлены.
На следующий день Прёйсс и его товарищ, австриец Пауль Релли (Paul Relly), решили сделать день отдыха, но не утерпели и вышли из хижины в 15 часов. С перевала Патерно они подошли к подножию вершины Сима Пикколиссима, пролезли сначала желтую скалу с малыми зацепами, потом необычную узкую щель, которая переходит в камин и выводит на вершину. Ночь застала их наверху, и бивуак пришлось устроить при спуске в горловине кулуара, который в то время еще никем не был пройден. Утром следующего дня они спускались по сложным скалам до осыпи у подножия башни.
Ни при подъеме, ни на спуске они не вбили ни единого крюка. В этом знаменитом первопрохождении даже ключевой участок, щель Прёйсса, был пройден свободным лазанием.
Интеллигент Прёйсс любил участвовать в самых горячих дискуссиях относительно гор и альпинизма. 15 декабря 1911 года он опубликовал в журнале «Mitteilungen des Deutschen und Osterreichischen Alpenvereins» (vol 37) статью, где написал: «Уровень трудности, который надежно и спокойно может преодолеть скалолаз при спуске, не должен превышать уровень трудности скал при подъеме». На башне Прёйсса у меня не выполнялся этот фундаментальный принцип свободного лазания, и это чуть не стоило мне жизни. Следует сказать, что в настоящее время, благодаря прогрессу в оснащенности и тренированности скалолазов в большинстве современных маршрутов. При подъеме проходятся участки очень высокого уровня трудности, намного выше, чем при спуске. Со времен Пауля Прёйсса многое изменилось, однако, его тезис остается уместным, так как он был первым альпинистом, выступившим в защиту «чистого» стили восхождений, лазания по скалам «честными средствами».
В своей статье в 1911 году он писал еще: «Использование искусственных точек опоры оправдано только в случае непосредственной угрозы. Крюк сохраняется в запасе на случаи бедствия. Он не является базовым элементом техники. Веревка может быть полезной, но ни в коем случае не должна быть непременным условием (sine qua non) восхождения».

IV. Семь восьмитысячников с Рейнхольдом Месснером

Человек лез по скалам, но ноги его были необуты. Несколько мощных и гармоничных движений, и он преодолел последние метры скал перед вершиной второй башни Селла. Я и мой клиент уже сидели на этой вершине после восхождения, любуясь пейзажем, над которым висел горячий воздух лета 1980 года. Молодой очень загорелый парень появился, свежий и бодрый, со стороны северного гребня пятой категории трудности, который он только что прошел в стиле solo без рюкзака и обуви. Чтобы проделать это на шершавых скалах Доломитов, надлежало иметь толстую и мозолистую кожу на подошвах.
Радостное приветствие, дружеский смех, и вот мы уже беседуем. Его акцент с очевидностью указывает на швейцарское происхождение. Он назвал свое имя: Норбер Жоос (Norbert Joos), которое нам было знакомо. Будучи на четыре года моложе меня, он уже имел на своем альпинистском счету несколько замечательных достижений.
Позже его имя будет часто встречаться в отчетах о восхождениях в Гималаях, где вместе со своим соотечественником Эрхардом Лоретаном (Erhard Loretan) он успешно прошел несколько очень сложных маршрутов. В июне 1982 года в возрасте 22 лет Норбер взошел на Нанга Парбат в плохих погодных условиях. Два года спустя в мае 1984 года он будет на вершине Манаслу, а в октябре - на вершине Аннапурна, также вместе с Лоретаном. Наконец, он пройдет маршрут на К2 в июне 1985 года. Но он не сомневался, что все это ему удастся, уже тогда, весело разговаривая со мной на спуске с башни Селла до хижины Валентини. На перевале Селла после пятого стакана вина мы обменялись адресами, твердо решив сделать вместе какой-нибудь маршрут. Часто проекты, возникшие в эйфории на высоте, лопаются впоследствии как мыльные пузыри. Но Норбер и я не потеряли контакта. Мы часто звонили друг другу, и каждый из нас знал, что интересует другого; однако точно наши пути никогда не совпадали. Когда Норбер был в Швейцарских Альпах, я работал в Доломитах; если я делал маршруты во Франции, он был занят в Арко (а Агсо); в тот момент, когда я входил в состав одной экспедиции, он вылетал в составе другой. В эпоху нашего знакомства каждый из нас имел своих признанных напарников по связке, свои предпочтительные районы восхождений и, конечно, каждый имел свое дело, свою профессию.
Я все чаще выходил на маршрут с Рейнхольдом Месснером. С ним я поднялся в период с 1982 по 1986 год на семь вершин высотой более 8000 метров. У нас получилась стабильная равновесная связка, которая могла от маршрута к маршруту, от одной экспедиции к другой сконцентрироваться на основных, существенных проблемах альпинизма, поскольку, базовая подготовка у обоих была давней и солидной. Вскоре мы стали исключительно эффективной связкой. Было необходимо отработать особую тактику успешного восхождения на большие высоты, и опыт Месснера играл в этом вопросе решающую роль. Мне была особенно полезна его феноменальная интуиция. Кроме того Рейнхольд был идеальным организатором, имел целую сеть удивительных связей. Он умело продавал свои идеи влиятельным спонсорам и никогда не терпел неудач в поисках денег, необходимых для своих проектов.
К 1982 году я уже несколько лет регулярно работал гидом в школе альпинизма в южном Тироле, которой руководил Месснер. Однажды летом Рейнхольд отвел меня в сторону и сразил наповал, пригласив участвовать в своей экспедиции на Чо-Ойю. В 26 лет я, естественно, был очень горд получить такое необыкновенное предложение. Это означало иметь возможность испытать свои силы на одном из четырнадцати восьмитысячников высотой 8201 м под руководством одного из наиболее талантливых начальников. О большем нельзя было и мечтать! В то же время я имел небольшое опасение, так как Рейнхольд планировал показательное зимнее восхождение на вершину по юго-восточному склону.
Эта экспедиция на Чо-Ойю потерпела неудачу. Мы должны были капитулировать перед чудовищной силой ветра. Я вернулся домой с чувством разочарования: отдав максимум сил, я вернулся несолоно хлебавши, и роптал на свой первый восьмитысячник. Утешения Рейнхольда помогали мало, но я сразу воспрянул духом, когда несколько недель спустя он позвонил мне по телефону и пригласил сопровождать его во второй попытке. Баварец Михль Дахлер (Michl Dachler), который в 1979 году вместе с Месснером уже побывал на К2, также вошел в состав команды.
В феврале 1983 года мы прибыли в Катманду, имея на этот раз разрешение правительства Непала на восхождение на Чо-Ойю по юго-западному склону. Я чувствовал себя более спокойно, чем в первый раз, узнавая внутри себя то ощущение, о котором говорили многое гималаисты. Непал стал для меня родным с первого визита, как если бы я приезжал туда уже 20 раз. Это волшебная страна. Когда я вышел в аэропорту и увидел этих маленьких улыбающихся людей, спешащих подхватить наш багаж, у меня появилось ощущение, что я приехал Домой.
Доход на одного человека в Непале всего 180 долларов в год, это одно из десяти самых бедных государств в мире. Непал имеет площадь в 141 000 кв. км и простирается на 900 км с северо-запада на юго-восток на высоте от 200 до8000 метров. Непал в три раза больше Швейцарии и в два раза выше. Параллельные цепи гор разделяют страну на три большие области. На юге, почти у границы с Индией, равнина терайев составляет почти пятую часть всей площади, в средней части страны расположена зона холмов и горных цепей средней высоты (до 4500мм), которая составляет 60% всей территории, и, наконец, на севере страны лежит область суровых и неприступных, очень высоких горных массивов. В Непале находятся самые высокие в мире горные перевалы и восемь из четырнадцати вершин-восьмитысячников: Эверест (8848м), Канченджанга (8598м), Лхоцзе (8511м), Макалу (8481м), Чо-Ойю (8153м), Манаслу (8156м), Аннапурна (8091м) и Дхаулагири (8167м). Четверть всей площади Непала расположена на высоте более 3000 метров.
С помощью этих скромных объяснений путеводители по Непалу пытаются объяснить особенности страны, но они не могут передать все ее очарование, которое заключается скорее в соответствии человека окружающей природе, в культуре, в мирном сосуществовании индусов, буддистов и мусульман, а также в уединении высоких гор. В старом городе Катманду живет более 12000 человек, это более, чем в квартале небоскребов Манхеттена. С рассвета до заката солнца столица Непала бурлит пестрым круговоротом в своем узком пространстве. Но в нескольких километрах от города — спокойствие и тишина.
Непал единственная индуистская монархия в мире. Там говорят на сорока языках и диалектах. Гаутама Будда, основатель буддизма, родился в 550 г. до н.э. в маленькой деревне Люмбини, на границе Индией. Именно из Непала религия буддизма начала распространяться по всему миру. Только в долине Катманду находится 11000 буддистских святилищ. В Боднахе находится самая большая в мире ступа. До наших дней дата непальской свадьбы назначается астрологами. Браки между детьми, конечно, запрещены, но в горах нередко можно видеть свадьбу детей двенадцати лет.
Весной 1983 года мы вышли из Намче-Базара, прошли в ущелье соло Кхумбу (долина шерпов) и вышли на перевал Нанг-Па, Когда-то через этот перевал народ шерпов перешел из Тибета в Непал. Мы поднялись на Чо-Ойю по-гусарски: точно за время, достаточное для акклиматизации, то есть всего за три дня.
5 мая в полдень я впервые был на вершине высотой 8000 метров. Трудно описать все, что я чувствовал в этот момент. Я устал, и каждое движение давалось с трудом. Я не был уверен, что испытаю желание во второй раз выполнить эту отупляющую работу. Но как только спустились вниз, признаки изнурения исчезли, ко мне вернулся энтузиазм, и я уже знал, что эта экспедиция не будет единственной. Неважно, что меня будут высокомерно называть пешеходом, способным бесконечно месить снег ногами и согласным принимать эту пытку снова и снова без видимой причины. С этого дня не проходило года, чтобы я не вернулся в Непал или Пакистан.
В 1984 году Рейнхольд и я успешно прошли в Каракоруме траверс двух восьмитысячников, который до сих пор никем не повторен. Мы прошли по прямой от Хидден Пика до Гашербрум II, не спускаясь и не имея предварительной заброски. Траверс занял у нас восемь дней, очень измотал наши силы, и только счастливое стечение обстоятельств помогло нам выжить.
Спустя год, 24 апреля 1985 года, мы взошли на Аннапурну по северо-западному склону, еще никем не пройденному, и через 19 дней были на вершине Дхаулагири, поднявшись туда по северо-восточному гребню. Несомненно, это прославило Рейнхольда Месснера и привлекло внимание к его достижениям. Но слава нужна не только для удовлетворения честолюбия, но и для финансирования предстоящих экспедиций.
Еще весной 1981 года Рейнхольд проектировал зимнее восхождение на Макалу вместе со знаменитым английским альпинистом Дугом Скоттом. Но Дуг не смог тогда участвовать в экспедиции из-за рождения дочери Лайлы. Зимой 1985-1986 года Рейнхольд и я сделали свою попытку взойти на Макалу, но страшная буря заставила нас отступить.
Месснер уже имел в своем активе 12 из 14 восьмитысячников, не хватало двух вершин, чтобы стать первым альпинистом, побывавшим на всех вершинах высотой более 8000 метров. Были и другие претенденты: поляк Ежи Кукучка и швейцарцы Эрхард Лоретан и Марсель Руеди.
Это стремление на высотные маршруты возбуждало прессу. Особенно много критиков было у Месснера, так как он совершал эти восхождения без применения кислорода. Выражения "зона смерти", "победа абсурда" были очень модны. Большинство людей не понимало альпинистов, намеренно идущих на подобный риск. Когда Рейнхольд заявлял публично о планах новой экспедиции, то эксперты покачивали головами и шептали за его спиной: "На этот раз он не вернется!"
Но он всегда возвращался! И тогда публика устремлялась на его лекции, раскупала его книги, осыпала его похвалами. У настоящих знатоков Месснер пользовался уважением.
Полностью признавая заслуги первых восходителей, он опровергал заблуждения своим опытом другого подхода к горам и стилю организации экспедиций. Для восхождения на вершины выше 8000 ветров не обязательны организация гигантских экспедиций, сотни портеров, километры закрепленных веревок и использование кислородных аппаратов. Рейнхольд Месснер возглавил новую линию молодого поколения и стал смелым предвестником новой эпохи и нового стиля в альпинизме.
Не достижение вершины было главным, а само движение к ней, весь процесс восхождения и точность его организации. Мы оба хотели идти наверх, но не как-нибудь, и в этом мы были совершенно согласны друг с другом.
Именно поэтому Рейнхольд пригласил меня еще раз на Макалу в 1986 году, и я без колебаний согласился к нему присоединиться. Уже давно в результате большой борьбы Месснер мог свободно отправиться туда, куда он захочет, а я умел отдавать свои силы тому делу, которое этого заслуживает. Фридл Мютшлехнер — доброй души человек, уже участвовавший в нашей зимней попытке восхождения на Чо-Ойю в 1983 году, вошел на этот раз в нашу команду. Мы хотели сделать восхождение на два восьмитысячника, Макалу и Лхоцзе, в течение двух месяцев, хотя такая плотность восхождений в Каракоруме в 1984 году (Хидден Пик и Гашербрум) оставила у нас не лучшие воспоминания.
26 сентября 1986 года мы достигли вершины Макалу в третьей попытки штурма. Маршрут проходил по юго-восточному гребню. Два раза мы увязали в огромных массах свежего снега, третья попытка нам удалась. Мы были хорошо акклиматизированы и переполнены энергией. На высоте 8481 метра мы развлекались и шутили как мальчишки похлопывая друг друга по спине укутанными руками. Мы фотографировали друг друга, смеялись и чувствовали, что мы втроем посвятили свою жизнь горам. Очень осторожно мы спускаемся по крутым лавиноопасным склонам до нашего верхнего лагеря. Здесь я J надеваю лыжи и попадаю в базовый лагерь в этот же вечер. Этим я придал новое качество восхождению на этот восьмитысячник. В будущем я использовал эту технику много раз.
С вершины Макалу мы видели Эверест и Лхоцзе. У Рейнхольда теперь не хватало только одного из четырнадцати восьмитысячников - Лхоцзе. На это восхождение он уже имел разрешение Непальского правительства. Но три попытки штурма Макалу истощили наши силы, мускулы на ощупь были как резиновые, ребра можно было пересчитать, Необходима была передышка, чтобы восстановиться. Первоначально Рейнхольд планировал переход прямо из базового лагеря под Макалу в базовый лагерь Лхоцзе. Мы были полны энтузиазма и считали, что этот переход будет самым коротким. Но для этого надо было пройти два перевала высотой почти 6000 метров. Погода к тому же казалась очень нестабильной. Подискутировав в течение целого часа, мы решили добираться долиной. С посадочной площадки в маленькой деревне на берегу Аруна вертолет доставил нас в Луклу, откуда мы быстро достигли базового лагеря под ледопадом Кхумбу. Так мы выиграли время, которое смогли посвятить восстановлению сил, что было совершенно необходимо.
Внутреннее напряжение Рейнхольда было явно ощутимо. Он находился у основания грандиозной арки Триумфа. Еще одна вершина эта вершина, и через несколько часов мир узнает новость... Но здесь мы влились в одну большую международную экспедицию. На склонах Эвереста и Лхоцзе была оживленная обстановка. Бельгийцы, канадцы, аргентинцы, швейцарцы и французы уже работали здесь в течение нескольких недель. Начинались осенние бури - предвестники ранней зимы. Над вершинами повисли белые флаги километровой длины. Мы ждем затишья. Фридл Мютшлехнер жалуется на сильную зубную боль.
Когда ветер немного ослабел, мы начинаем восхождение в сопровождении нашего кинооператора Вольфи Томасета (Wolfi Thomaseth), уроженца округи Больцано. Мы продвигаемся быстро. Следует сказать, что по соглашению мы частично пользуемся снаряжением, оставленным на месте швейцарцами. В лагере на высоте 6200 метров Фридл не сомкнул глаз всю ночь, его мучила зубная боль, и, в конце концов, он должен был решиться спускаться в базовый лагерь. В лагере II на высоте 7100 метров Вольфи решает остановиться и снимать нас телеобъективом из палатки. Ночью буря резко заявила о себе, и наутро Рейнхольду и утром мне было много хлопот. Свирепый ветер буквально толкал нас наверх. В верхней части кулуара Лхоцзе ветер так толкает в спину, что мы двигаемся как драконы со свистящими ноздрями. Трудно сделать что-нибудь, кроме как передвигать ноги одну за другой, чтобы не взлететь. У меня забавное ощущение, что меня тянет вверх на кресле подъемника. Мы попеременно выходили вперед, почти автоматически, так как, если мы хотели сказать что-то друг другу, мы должны были бы кричать в страшном реве разошедшейся бури.
Чтобы достичь вершинных пирамид, например той, которая была слева, мы должны были выйти из кулуара, где до сих пор были в относительной безопасности. Теперь на гребне ветер прижал нас к склону, и мы ползли как муравьи. Я не был твердо убежден в правильности нашего выбора; Рейнхольд уже давно ничего не говорил.
Мы внимательно смотрим друг на друга, его взгляд кажется озабоченным. Я делаю вопросительное движение головой наверх. Рейнхольд пожимает плечами, потом делает знак, что согласен. На четвереньках мы ползем дальше, и так до самой вершины.
Сегодня 16 октября 1986 года; ровно 20 дней назад мы были на вершине Макалу, а теперь мы стоим на самой вершине Лхоцзе, Рейнхольд осуществил это. Несколько часов потребуется на то, чтобы эта весть распространилась от деревни к деревне в Непале, где Рейнхольд - личность знаменитая. Потом агентства печати передадут телеграммы: альпинист-экстремал из южного Тироля первым покорил все 14 вершин высотой более 8000 метров!
Но только мы могли знать, что реально стоит за этой информацией - справедливо оценить факты; знать, что Рейнхольд никогда не уменьшал трудности, которые предлагает гора, и не пользовался поэтому кислородными аппаратами; что гибель брата Гюнтера во время его первой экспедиции оставила свой след в его сознании; что он уже дважды поднялся на четыре восьмитысячника: Нанга Парбат, Хидден Пик, Гашербрум II и Эверест. Для того чтобы прожить этот день 16 октября 1986 года, он должен был предпринять, финансировать организовать 26 экспедиций, некоторые из них были очень опасными.
В этот день на вершине Лхоцзе на его лице не было особенного выражения, лишь слабая, едва заметная улыбка. Но на спуске во время бури он сказал мне: «Хорошо, что такое со мной в последний раз». Мне стало ясно, что если я хочу продолжать восхождения на восьмитысячники, то должен рассчитывать и надеяться только на себя! Оборвалась связывающая нас пуповина. Мы хорошо прошли вместе отрезок пути; важный этап моей жизни закончился. Я потерял партнера - необыкновенного учителя и мастера; это отозвалось во мне болью, как от удара.

V. От Серро-Торре к южной стене Лхоцзе

Мы вернулись в 1986 году с вершины Лхоцзе в добром здравии и хорошем настроении. Рейнхольд бегал от одного интервью к другому, с одного телевизионного канала на другой. Его прославляли как одного из самых великих и значительных альпинистов столетия. Он не только прошел все большие стены Альп, но подтвердил свою исключительность, успешно побывав на всех 14 восьмитысячниках. Некоторые предполагали, что после этого он мог бы отойти в сторону, успокоиться. Ничего подобного: он не потерял ни честолюбия, ни мотивации, наоборот, продолжал предлагать проект за проектом.
Он написал еще одну книгу. Даже большие залы, в которых он проводил свои лекции с диапозитивами, были переполнены публикой. Выражая себя все более самокритично, он благодаря этому приобретал только друзей; но он становился даже агрессивным, если ему противоречили. Часто прямо поставленный вопрос касался несовместимости его непреклонной (на словах) борьбы за сохранение природы и его собственных действий и извлечения коммерческой прибыли от их результатов.
Ясно, что профессиональные альпинисты, описывая свои подвиги в книгах, докладывая о них публике на лекциях с диапозитивами, вовсе не побуждают к вульгарным желаниям и действиям. Но как только открыт новый скальный маршрут, как только побеждена еще одна вершина, начинается процесс повторения, освоения и снижения исключительности этого достижения.
Невозможно помешать имитаторам ринуться толпой проложенному пути. Сами Гималайские горы буквально наводнились туристами. После того, как первые исследователи описали красоту природы Гималаев, культуру живущих там народов, туристские агентства включили в свои каталоги эти уединенные места. После покорения Эвереста сэр Эдмунд Хиллари определенно не представлял, сколько авантюрных имитаторов захотят увидеть крышу мира как можно ближе.
Каждый год число туристов и альпинистов, приезжающих в Непал для прохождения маршрутов треккинга или для участия в экспедициях растет и достигает десятков тысяч. Они нагло оставляют свои отходы и мусор в таком количестве, что, если не принимать никаких мере экологическая катастрофа была бы неминуема уже через 10 лет. Южное седло Эвереста превратилось в самую высокогорную в мире свалку мусора.
Зарабатывая на жизнь частично тем, что мы рассказываем о наших победах в горах и издаем книги и заманчивые фотоальбомы, мы, профессиональные альпинисты, также несем свою долю ответственности. Проповедовать бережное отношение к природе очень добродетельно, но желать при этом отстранения других альпинисток говоря: «Я был на Эвересте и этого достаточно!». Разве это не лицемерие?
В январе 1984 года после успешного траверса Гашербрума I в Каракоруме я отправился с Месснером в Южную Америку, в Альпы Патагонии — в страну ветров. Там, в южном полушарии, летний сезон скалолазания совпадает с зимним сезоном в Непале, Тибете и Пакистане, который затрудняет проведение экспедиций.
Услуги современного транспорта позволяют воспользоваться хорошими свойствами природы, но даже в летний период в Андах погода так стабильно плохая и горы закрыты облаками, что вершины Патагонии относятся к числу наиболее сложных в мире, хотя не достигают по высоте и 3000 метров. Протяженность стен составляет около 2000 метров. Ледники спускаются к самому морю. Хорошая погода очень редко может продержаться более трех дней.
Фиц Рой (3375 м) - не самая трудная, но самая высокая в Патагонии. Впервые на нее поднялись в 1952 году французы Лионель Террай и Гвидо Маньон. Мы хотели повторить более прямой американский путь.
После наших восхождений на 8000 метров, бивуаков во время снежных бурь, успешных подъемов и трудных спусков, мы считали, что будем способны справиться с трудностями в Патагонии. Однако Южная Америка преподнесла нам хороший урок, и об успешном восхождении не могло быть и речи. Наше снаряжение было не приспособлено: одежда гималаистов - стойкая в пургу и мороз, тогда как требовалась одежда легкая, защищающая от влаги и ветра; пластиковые ботинки — громоздкие, неэффективные на тонкой структуре льда, отточенного ветром; слишком тяжелые материалы вообще; короче говоря, от тактических ошибок могли подняться волосы на голове. Конечно, мы не пошли на восхождение вообще.
Несмотря на неудачу, экспедиция 1984 года осталась в моих воспоминаниях как обогатившая нас новым хорошим опытом. Мы поняли, что в Патагонии можно так же успешно заниматься альпинизмом как в Альпах, но необходимо быть готовыми противостоять ураганам как в Гималаях. Я был очарован самой природой Патагонии, обильной растительностью на земле, обработанной ветром, Но мне не хватало цивилизации Непала и Тибета, ее спокойствия, уравновешенности и веселости народов, живущих там. Южная Америка показалась мне более оживленной (суетливой).
Снова я отправился в Патагонию в 1988 году, то есть спустя четыре года после неудачи на Фиц Рое. На этот раз меня сопровождал скалолаз Вольфи Мюллер. Нашей целью была вершина Серро-Торре, которую часто классифицируют как самую технически сложную в мире. Эта оценка высказывалась «чистыми» скалолазами, которые никогда не поднимались на очень большие высоты. Я же оцениваю технические трудности, например на К2, как более сложные.
Серро-Торре с ее желтыми стенами и острыми, как нож гребнями вздымается в небо как гигантский обелиск. Как самая красивая вершина в мире Серро-Торре может поспорить с Сервеном (Маттерхорном), К2, Ама-Даблам и Мачапучаре. В плохую погоду, когда дождь лил как из ведра, мы сидели с Вольфи в палатке, глядя на стену, закрытую облаками или изучали отчеты предыдущих экспедиций.
Издавна вершина Серро-Торре считалась одной из недоступных гор: отталкивающая, нависающая, постоянно открытая ураганам - целый букет не решаемых проблем. Но в 1958 году Тони Эггер и Сезар Маэстри прибыли в Патагонию. Эггер - уроженец восточного Тироля, был известным мастером ледовой работы (ледолазания). Итальянец Маэстрй был способен пройти трудные участки скал как акробат, более того, он проявлял ПОЛНОЕ презрение к опасности. Долго изучали они северный склон Серро-Торре и вышли наверх 30 января.
На спуске Тони Эггер попал в лавину, был снесен в пропасть и погиб сразу. Маэстри вернулся один, заявив, что они взошли на вершину, но его рассказ вызвал недоверие, так как не было представлено никаких доказательств самого факта достижения вершины, не было фотографий, сделанных с вершины. Все попытки повторить этот маршрут другими связками скалолазов терпели полные неудачи. Маэстри не переставал отстаивать истинность своих утверждений, но безуспешно, никто его не слушал. Весь мир был убежден, что итальянец солгал.
Полный раздражения Маэстри вернулся на Серро-Торре 11 лет спустя в 1970 году. Он выбрал другой маршрут, на этот раз на юго-восточном склоне вершины. Он привез тяжелый бур; чтобы использовать бур практически он с огромным трудом втянул достаточно высоко на скалы компрессор. За 45 дней Маэстри обработал стену, забивая на всем маршруте крючья в просверленные буром дырки. Так он достиг вершины. При возвращении он выбил крючья в верхней части стены молотком. Без этих крючьев вершинная стена, представляющая собой гладкую как зеркало скалу, пересеченную одной узкой щелью, снова становилась недоступной. Маэстри хотел доказать, что пролезть стену можно лишь принеся на спине оборудование для просверливания Дырок.
Шутки ради он подвесил компрессор на тридцатиметровой веревке под вершиной, которая имеет вид ледового гриба. Агрегат весом 40 кг и сейчас висит там. Своим буром Маэстри испортил маршрут на эту прекрасную гору, я осуждаю эту его выходку и восхищаюсь непреклонностью воли этого человека.
Позднее американец Джим Бридвелл, артистический скалолаз, совершил второе восхождение на Серро-Торре по юго-восточному склону, используя все приемы школы скалолазания Иосемита.
Путь Маэстри на Серро-Торре по юго-восточной стене был также и нашей целью - моей и Вольфи Миллера. Мы сидели под тентом в лагере, названном именем Маэстри в густом лиственном лесу. Шел дождь. Стрелка барометра без конца дрожала, предсказать погоду на завтра было совершенно невозможно. Уже несколько дней мы ничего не делали, а только ждали в полной готовности выйти в любой момент рюкзаки, собранные «для верха» заранее, стояли у входа в палатку. Если дождь утихал, мы выходили наверх для обработки маршрута и возвращались через несколько часов совершенно мокрыми. Если бы мы заколебались хоть один раз, мы, возможно, потеряли бы единственный шанс. В Патагонии два дня подряд хорошей погоды бывает редко, три - как чудо. Обычно можно надеяться только на один день хорошей погоды. Так, сидя в бездействии в палатке, слушая, как стучит дождь. Нужно было оставаться собранным, нацеленным и готовым выйти на восхождение при малейшем прояснении.
После нескольких таких ложных деморализующих выходов, мы выходим еще раз НОЧФЮ без особых надежд, так как при свете наших фонариков несколько легких снежинок уже танцуют на ветру. Мы решаем лезть, пока это будет возможно. Больше, чем где-либо, здесь Патагонии важна скорость, так как нужно успеть до следующего ело* облаков. Мы лезем очень быстро и внимательно по прекрасным черным гранитным скалам, не тратя времени на оценку элегантности этого лазания.
Когда рассветает, мы видим, что кругом туман. У меня задача - пройти в кошках участки скал, покрытые льдом, у Вольфи — справиться с чисто скальными проблемами. Вверху ничего не видно из-за густого тумана. В местах страховки (у крюков) мы останавливаемся, прислушиваемся в ожидании возможного возвращения шторма, что очень опасно, так как шквалы ветра приводили на Серро-Торре несколько раз к катастрофам. Ветер большой силы делает невозможным даже спуск по скалам спортивным способом по веревке. Поэтому в Патагонии в непогоду - только залезть в спальный мешок и ждать пока утихнет.
Выше нас возвышалась предвершинная часть стены – впечатляющий гранитный щит высотой в 150 метров, в середине которого мы уже можем видеть ряд крючьев, которые Маэстри забил с помощью грубой силы. И в этот момент мы в первый раз серьезно задумываемся о своих шансах пройти щит. Мы лезем, выкладывая все: последние силы, которые остались в руках, икрах и бедрах. Через два часа тяжелой работы мы достигли вершины. На грибовидной ледовой верхушке мы видим закрепленный колокольчик — символ города Бергам (la ville de Bergame). Колокольчик оставил на вершине альпинист Маурицио Жиордани (Maurizio Giordani) три недели назад, когда он вместе с напарником и другом Розанной Манфрини (Rosanna Manfrini) Достиг вершины Серро-Торре. Здесь же находился и флажок де Каторэ (des Katores), узнаваемый среди других присутствием в его эмблеме крюка и карабина. Это - флажок клуба скалолазов долины Гардена в южном Тироле, его принес на вершину Стефан Стуфлессер (Stefan Stuflesser) и Карл Гроссрубатшер (Carlo Grossrubatscher). Как мог J предвидеть, что Карл будет со мной в одной связке через три года на Манаслу и найдет там свою смерть.
В качестве доказательства факта нашего восхождения мы оставляем на вершине одну из наших ледовых скоб и забираем флажок де Каторе. Мы спускаемся спортивным способом по бесконечному ледовому кулуару, затем по крутым стенкам и гладким скалам. Уже начинают падать хлопья снега, плотные и тяжелые, веревки обледенели, стали весомыми и неудобными в обращении при спуске. Погода не продержалась тихой и одних суток. Через 17 часов после выхода мы вернулись в лагерь, промокшие до костей. Я не снимал все это время кошек, даже на гранитных скалах. Когда я разулся и посмотрел на них, то увидел, что зубья кошек сильно стесались и превратились просто в затупленные выступы. Я заполз в свой спальный мешок, где тотчас заснул глубоким сном без сновидений. Утром меня разбудила дробь дождя по скатам палатки.
Патагония меня обворожила. Особенно я поражался странной структуре скал, абсолютной вертикальности башен и отдаленностью вершин друг от друга. Ради них я даже отказался от двух поездок в Гималаи и оставался с задетым самолюбием после неудачи с Месснером на Фиц Рое в 1984 году. Я определенно хотел сделать вторую попытку восхождения на эту вершину.
Именно поэтому я сел в самолет и отправился в Патагонию в 198? году вместе с Вольфи Мюллером, Гансом-Петером Эйзендлем и гидом Освальдом Сантеном (Oswald Santin) из Стерцинга (Sterzing). Наша цель - вершина Фиц Рой через башню Касаротто (Casarotto). Результат: новая неудача, несмотря на постоянные усилия и несколько выходов на штурм, истощившие наши силы и запас времени, которыми мы располагали. Но как бы в компенсацию неудачи на Фиц Рое в один из редких дней передышки штормовой погоды мы совершили восхождение на вершину Игла Пуэнсено (l’Aiguille Poincenot) высотой чуть более 3000 метров. С Берптины в прекрасную погоду вся Патагония простиралась перед нами, и я был потрясен, видя во всей полноте архитектуру местности, тонко, как резцом, обработанную природой.
Но даже в этот момент я не мог забыть зов восьмитысячников и чувствовал, что должен и очень хочу вернуться к ним.
Рейнхольд Месснер принципиально отказался от восхождений на очень большие высоты. У себя дома в Вильноссе он обещал своей матери не подниматься больше ни на один восьмитысячник. Он потерял своего брата Гюнтера на Нанга Парбат и другого брата Зигфрида при смертельном падании на башнях Важоле (aux Tours du Vajolet) в Катиначио (Catinaccio). Рейнхольд всегда осознавал и оценивал риск и опасность, которым подвергает себя во время восхождений. Но он был не способен убедить других, начиная с матери, в обоснованности и правоте своей позиции. Короче, он обещал матери и старался выполнить обещание.
Что касается меня, я не видел ясно своего будущего. Конечно, восхождения в Патагонии расширили мой горизонт и обогатили мой опыт. Но что делать дальше? Я был гидом в альпинизме и инструктором по лыжам, участвовал в альпинистских экспедициях и имел беспредельное желание самому сделать что-то, открыть или основать, но четко в моей голове ничего не вырисовывалось, а только пересекались различные фантазии. Я хотел бы совершить несколько зрелищных подвигов в Альпах или реализовать в Гималаях другой стиль восхождений на базе альпийской техники с включением новых участков на маршруте. Я тоже хотел бы попытаться взойти на все четырнадцать восьмитысячников или использовать лыжи при спуске с очень большой высоты. В нерешительности я не мог определить точно, что делать дальше.
Весной 1975 года большая итальянская экспедиция под руководством Риккардо Кассена при участии Рейнхольда Месснера пыталась проложить маршрут восхождения на вершину Лхоцзе по южной стене, но пришлось прекратить эту попытку, когда до вершины оставалась целая тысяча метров. Впоследствии южную стену Лхоцзе безуспешно атаковали несколько раз, и она осталась одной из больших проблем в Гималаях.
Чтобы решить ее, Рейнхольд Месснер организовал в 1989 году международную экспедицию. Как он обещал матери, он не пойдет сам на вершину, но страсть к приключениям и инициативный характер оставались в нем неизменными. Месснер финансирует экспедицию, используя свои связи и способности организатора. Он ищет по всей Европе и приглашает альпинистов высокого ранга: поляков Криштофа Вилиски и Артура Хайзера (Krzyzstof Wielicki et Artur Hajzer); французов Кристофа Профита, Мишеля Арицци, Бруно Кормиера и Сильвиан Таверниер (единственную женщину в команде) (Christophe Profit, Michil Arizzi, Bruno Cornier et Sylviane Tavernier); испанца Энрика Люкасз (Enric Lucas) и Роланда Лоссо (Roland Losso) из южного Тироля. Рейнхольд позвал также и меня еще раз участвовать в экспедиции.
Проблемы этой сложной экстремальной стены протяженность» 3500 метров могут решаться, как думает Рейнхольд, только объединенными усилиями всех. Опираясь на амбиции каждого, он хочет свить в один пучок все эти европейские энергии и в нужный момент направить его на достижение общего успеха.
Это значит забыть историю Вавилонской башни, Вавилонского столпотворения. Вместо того, чтобы объединить свои силы, члены экспедиции лезли по стене каждый по своему расчету, постоянно контролируя себя и наблюдая за другими. Каждый не хотел тратить много энергии на обработку стены для прохождения ее другими членами команды, так как надеялся, что именно он будет выбран для решающего броска, участвовать в котором будут иметь шанс только самые сильные при условии сохранения запаса их сил.
Рейнхольд давал советы, но не отдавал приказания, он предоставил свободу действовать на горе так, как он согласует это. Слишком резкие характеры, обостренный индивидуализм, языковый барьер, отсутствие команды - все это объясняет тот факт, что экспедиция не получила быстрого развития и даже не была хорошо развернута, когда я снова вернулся на стену после четырех дней плохой погоды.
Наш верхний лагерь находится на высоте 7200 метров. В маленькой палатке я лежу рядом с Кристофом Профитом, французом, для которого нет ничего непреодолимого. Он дышит ровно и спокойно, но, в действительности, не спит. Это альпинист высочайшего класса, менее чем за 24 часа он прошел три классические северные стены в Альпах: Эйгер, Сервен и Эпернон Валькера на Гран Жорас. Наша маленькая бивуачная палатка приютилась почти у основания вертикального скального взлета. Мы думаем, что расположение под этой скалой эффективно защитит нас ночью от лавин и камнепадов. С Рейнхольдом согласовано, что завтра мы будем подниматься выше и, если позволят обстоятельства, возможно, достигнем вершины... В 21 час начался сильный снегопад: слой снега в 50 см за 30 минут. Спустя 1 час порошкообразные лавины зашуршали слева и справа от нас, В нашей палатке мы слышали их дыхание — вибрации, как при прохождении товарных поездов за рубеж. В 23 часа частота снежных потоков нас уже страшит; достаточно одной из лавин задеть нашу палатку, и мы бы погибли, погребенные под толстым слоем снега без малейшего шанса нас откопать.
Было очень вероятно, что какая-то лавина вырвет наш скальный щит и сметет его вместе с нами как спичечную коробку. Сбитые с толку, мы покидаем нашу палатку и бежим укрыться в подгорной трещине ближайшего ледника.
К полуночи снегопад прекращается, и стена постепенно успокаивается. Кристоф Профит и я выползаем из трещины и возвращаемся в свою палатку. Залезаем в мокрые спальники и не спим, а прислушиваемся к ночным звукам. Наши окоченевшие тела начинают постепенно отогреваться, и в этот момент послышалось постукивание по крыше палатки. Мы испуганно поднимаемся, садимся, закрыв головы руками. В этот момент через разорванную крышу в палатку влетают три скальных осколка величиной с ручной мяч. Два из них падают точно в то место, где несколько секунд назад лежали наши головы. Третий камень прошел между нами и попал в котелок, стоящий на горелке. Он ударил с такой силой, что полностью расплющил их.
Все было на волоске. Один невероятный шанс остаться в живых сработал в нашу пользу, и мы не хотим больше испытывать судьбу. После бессонной ночи мы спускаемся в базовый лагерь; на спуске у меня произошел вывих, и я иду с трудом. Снова начинается снегопад, погода портится надолго. Мы закончили экспедицию. Южная стена Лхоцзе осталась не пройденной. Обескураженные, мы возвращаемся в Европу, где каждый пойдет своим путем.
Спустя год в 1990 году недалеко от того места, где Кристоф Профит и я едва избежали гибели, польский альпинист Ежи Кукучка, который за несколько часов до этого взошел на свой четырнадцатый восьмитысячник, погиб в результате разрыва закрепленной веревки.
Из событий на южной стене Лхоцзе я извлек для себя урок: невозможно заранее просчитать все риски при восхождении на вершины выше 8000 метров. Даже в обычной жизни есть место неопределенности, случаю. В самом защищенном месте на земле может произойти несчастный случай, стоит только так сложиться обстоятельствам. Никогда мы бы не предположили, что камнепад может накрыть нас в расположении нашей палатки. Гарантировать свою собственную безопасность можно только до определенной степени, остальное - в руках природы. Обстановка на восьмитысячнике не программируется, в отличие от движения на перекрестке с помощью различных огней. Нет точного календаря плохой погоды, лавин и камнепадов. Конечно, опытный альпинист лучше, чем новичок, сумеет оценить наметанным глазом лавиноопасность склона, но он получит подтверждение справедливости своей оценки только тогда, когда, взвесив все «за» и «против», он осмелится бросить себя в зону риска. В этом и состоит приключение в альпинизме.

VI. Близко, но, однако, все еще так далеко.

Все, что случилось со мной на Лхоцзе, не уменьшило моего желания восходить на высокие горы. Теперь я хотел сам организовать работающую экспедицию.
Достижение вершины высотой более 8000 метров доставляет сначала кратковременное опьянение, краткое мгновение счастья, которое быстро сменяется состоянием некоторого смятения и. наконец, выливается в определенное чувство глубокого удовлетворения.
На вершине после нескольких секунд большого облегчения я чувствую дезориентацию, как в темной дыре. Вот я на этой вершине и хотел бы уже думать о следующей, но это невозможно, так как я еще чувствую бесконечное бремя сознания долга, физической боли и усилий своей воли, которые требуются для каждого шага при подъеме на высоту. Этот разлад вообще уступает место благотворной удовлетворенности во время спуска и позднее по возвращению в палатки базового лагеря. Отсюда я рассматриваю и созерцаю свою гору.
Мое утомление постепенно исчезает, и сознание успокаивается одновременно с пульсом. Восхождение уходит в прошлое: я его уже совершил, еще одно свое восхождение. Даже после поражения я снова нахожу внутренний покой.
У себя дома в южном Тироле вершина Гран Моосток (3060 м) - первая вершина моего детства, стала для меня тренировочным объектом. На эту вершину я устраивал «скоростные забеги»; от отцовского дома до Аршины при перепаде высоты в 1650 метров я в хорошие дни добирался немного более чем за час. Здесь, сидя под крестом на вершине, сжав голову руками, чувствуя, что тело совершенно обессилено, легкие на грани удушья, голова готова расколоться, а пульс достигает 200 ударов в минуту, я ощущаю, как по мере успокоения приходит это интенсивное чувство счастливого опьянения. Утверждают, что ощущение счастья связано с присутствием в человеческом мозгу эндоморфинов - веществ с наркотическими свойствами анальгетиков. Если это так, то перейдя от Альп к Гималаям, я приобрел эту зависимость от наркотического действия гор и их способность дарить ощущение счастья; я заболел и стал одержимым горами и высотой (fou de montagne, fou d’altitude).
Спустя три года после того, как в связке с Месснером я совершил восхождение на вершину Лхоцзе - свой седьмой восьмитысячник, в я спустя всего несколько недель после нашего поражения на южной стене Лхоцзе, где я едва не погиб, я начал организовывать свою первую" персональную экспедицию.
Уже давно я хотел испытать свои силы на Эвересте, самой высокой вершине мира. Я сразу подумал о Норбере Жоосе (Norbert Joos), я все еще видел в мыслях этого швейцарца без ботинок, без веревки, без рюкзака за спиной, вылезающим весело на вершину второй башни Селла. Мы пообещали тогда друг другу сделать вместе какое-нибудь восхождение. Время шло, и он так же, как я, успел приобрести опыт высотных восхождений: его успехи на Нанга Парбат, Аннапурне и К2 сделали его известным далеко за пределами Швейцарии, так как было ему немного больше 20 лет, когда он совершил свои подвиги.
В 1989 году ему минуло 29 лет. Мы регулярно держали друг друга в курсе своих проектов и достижений; мы не имели секретов друг от друга. Я звоню ему по телефону и сразу говорю: «Норбер, я хочу идти на Эверест. Хочешь идти со мной?». Несколько минут тишины на другом конце линии, затем: «Я сам имею проект восхождения на Эверест. Ты хочешь пойти со мной?».
Кто с кем идет? Неважно, только бы идти вместе. Мы попытались реализовать общую мечту. Наши взаимные обязательства составлены по молчаливому соглашению друг с другом: мы объединим все наши силы и мы поддержим один другого.
Спустя две недели Норбер звонит мне и спрашивает, не сможем ли мы взять третьего человека. "Диего - идеальный компаньон", - говорит мне Норбер с энтузиазмом, — "чертовски здорово идет на большой высоте, на него можно положиться на все сто процентов". В прошлом году ходил на Шиша Пангму, веселый парень, фантастический скалолаз». Я прервал этот поток, спросив: «Как его зовут?». «Диего, Диего Веллиг». Я впервые слышу это имя, однако, не размышляя больше, говорю: «О'кей! Возьмем его с собой!».
Если Норбер говорит, что это хорошо, значит, это хорошо и не надо ничего обсуждать. Наше взаимное доверие абсолютно, хотя мы никогда не сделали вместе ни одного большого маршрута. Если бы это имело место, я был бы возможно более благоразумным, более критичным в выборе своих спутников. Эльси, подруга Норбера, будет нас сопровождать до базового лагеря - нас уже четверо. Можно было бы на этом остановиться, но мало-помалу у нас зародилась идея, что было бы разумно иметь в команде врача. Таким образом, доктор Павел Долежек из Саарбрюка (Pavel Doleczek de Saarbruck) и его жена Нери, филиппинка по происхождению, присоединятся к нам. Эти двое поспешно покинули экспедицию, когда мы были на Эвересте, и вернулись в Европу без предупреждения и без малейшего объяснения - это было для меня горьким разочарованием.
Норбер, Диего и я часто связывались по телефону во время подготовки экспедиции, но увидел я Диего впервые только в аэропорту Франкфурта: симпатичного вида парень среднего роста, худощавый, но крепкий, с прекрасными черными усами. Он имел хороший опыт восхождений в западных Альпах и участвовал в горнолыжных соревнованиях. Мы втроем объединим наш опыт и получим наилучший результат. Так я думал. Рейнхольд многому меня научил в предыдущие годы, но я прихожу в ужас от организационных хлопот: бумагописания, телефонных переговоров, встреч с полезными людьми в поисках денег, ожиданий положительных ответов - все это мешает моим тренировкам и концентрации на «моей горе».
Я не возражал, что Норбер возьмет на себя большую часть этих' формальных дел. Способностей организатора, таких как у Рейнхольда. мне очень не хватает. Только бы его отсутствие не очень чувствовалось, когда мы уйдем наверх! Во время наших общих с Рейнхольдом экспедиций мы друг друга узнали до малейших деталей, и не было нужды разговаривать, чтобы предвосхитить реакцию друг друга на маршруте.
Конечно, я доверял Норберу и Диего, но между доверием и знанием есть заметная разница, и я оставался в неопределенности.
Итак, мы проектировали восхождение на Эверест без использования кислородных аппаратов (искусственного кислорода) и в альпийском стиле, то есть без предварительной обработки маршрута. Мы непрерывно поднимаемся от базового лагеря до вершины, неся в рюкзаках за спиной минимум, необходимый для выживания, не привлекая высотных портеров (носильщиков), не используя заранее закрепленных веревок, не устанавливая предварительно промежуточные высотные лагеря и не спускаясь из них в базовый лагерь. Это означает освоение нового стиля, введенного во время восхождения на Хидден Пик н позднее (в 1978 году) на Эверест Рейнхольдом Месснером и Петером Хабелером (Peter Habeler), восходителем из Циллерталя.
Я сам использовал этот стиль при траверсе вместе с Месснером Хидден Пик - Гашербрум. И я даже не возьму в базовый лагерь страховочную веревку! С этим стилем все трое, Норбер, Диего и я, совершенно согласны. Польза очевидна: продвигаясь медленно, но непрерывно, с палаткой и мешками в рюкзаках за спиной, мы будем, в конечном счете, более быстрыми, чем другие с их беспрерывным хождением вверх и обратно.
Каждый час, не проведенный на большой высоте, будет увеличивать наши шансы оставаться в хорошей физической форме до самой вершины. Скорость была в моем прошлом главным козырем на восхождении.
Конечно, мы хорошо знаем, что, начиная с некоторой высоты, в горах наступает психологический шок. Оснащение маршрута закрепленными веревками обеспечивает ощущение безопасности, их можно использовать для быстрого спуска в случае каких-либо проблем. Ослабевший альпинист просто спускается сам, обмотав свою руку перильной веревкой.
Мысль о достижении места, откуда нет возврата (du point de non-retour), мучает каждого альпиниста, особенно, когда он оказывается в начале очень трудного участка. Пройти вверх - это еще не все, но что произойдет, если придется здесь же спускаться, так как участок не проходится в верхней части? Во время первопрохождения по не-пройденным стенам, даже если еще внизу выбран наиболее логичный маршрут, часто большие трудности возникают только, когда на самом! верху имеется непроходимое место - нос. Привлекательность первопрохождения состоит в основном в этой неопределенности, которая провоцирует экстремального скалолаза оказаться в неизведанной ситуации с риском проблематичного возвращения.
Как только достигнута вершина по сложному маршруту, альпинисты меняют склон и спускаются по нормальному, более простому пути. Ни одна связка, насколько известно, после прохождения северной стены Эйгера не спускалась вниз спортивным способом, а предпочитала спускаться по более легкому западному склону. Те, кто проходит северную стену Сервена, спускаются, как правило, вдоль гребня Хёрнли (l'arete du Homli). Все склоны вершины Пиккола (La Cima Piccola) очень круты, но на западном склоне есть фиксированная линия прочно забитых крючьев, которая обеспечивает удобный путь спуска спортивным способом, надежный и быстрый. Что касается нашей экспедиции, нашей целью было не траверсировать Эверест, а подняться и спуститься по его северному склону.
Осенью 1989 года мы все вшестером летим в самолете в Катманду. Подлетая, мы видим слева цепь гигантов Гималаев, как нитку жемчужин в колье. Я доволен, что возвращаюсь в Непал. Здесь у меня уже много друзей-непальцев. Мы в известной нам стране прямо на месте организуем все, что не могло быть сделано до отъезда. Нас увлекает водоворот жизни в этом городе, в котором официально проживает 480000 человек, но реально население превышает миллион. Каждый день, как говорят, в Катманду приезжает 1000 человек, а уезжает только 700. Город принимает всех со всех сторон и переполняется до краев.
Ранним утром воздух в Катманду чист и прозрачен, благоприятен Д1Я здоровья, пока не пробудилась в нем жизнь. К 15 часам воздух загрязняется, плохо пахнет, и зловоние поднимается до высоты крыш домов даже в глубине маленьких улочек. Автобусы и такси, тяжело груженые машины и мотоциклы извергают из ржавых выхлопных труб отработанный нефильтрованный газ темно-голубого цвета. Над городом повисает колокол тумана, угрожая задушить под собой всякую жизнь. Люди кашляют и плюют желто-зеленую мокроту прямо на коричневую почву. Туберкулез распространен в Непале и унес уже жизни очень многих. Но как только заходит солнце и спускается ночь над Катманду, воздух очищается так же быстро, как загрязняется утром.
Мы пошли на площадь Дюрбар, в квартал дворцов, где сотни торговцев создают определенную окружающую среду; побывали в Тамеле (Thamel) - туристическом квартале, где расположены большинство гостиниц, бесчисленные агентства треккинга и магазины сувениров.
За пределами города мы поднялись к монастырю Свиямбунатх, отсчитав все 365 ступеней лестницы, ведущей на холм того же названия. Поразило спокойствие буддийских монахов. Мы посетили храмы Пашупатинатх, старинное место, посвященное богу Шиве, куда стекаются верующие индуисты, паломники, пришедшие даже из Индии. Тибетские буддисты очень почтительно относятся к этому одному из 24-х священных мест индуистов. Мы видели, как сжигают в Пашупатинатхе тела покойных на берегу реки Багмати, и были смущены этой фамильярностью по отношению к смерти, которая переворачивала наши собственные представления.
Потом мы прошли вокруг ступы Боднатх, самой большой в Непале. Ее высота 40 метров, а возраст около 2000 лет. Буддистская легенда утверждает, что женщина легкого поведения Жадзимо сконструировала ее сама с помощью четырех своих сыновей. Во время инаугурации ступа была освящена силой ста миллионов Будд, чтобы все желания верующих сбывались в будущем. Вокруг мощного здания стоят 108 статуй Будды и 147 ниш с крутящимися цилиндрами, молельными мельницами, которые надо поворачивать правой рукой в направлении часовой стрелки. На каждом медном цилиндре начертана молитва. Наиболее часто встречается молитва «Om Mani Padme Hum», которую можно перевести как «О, сокровище среди цветов лотоса!».
Мне очень понравились религиозные буддийские картины-танка. Они рисуются яркими красками на шелке или другой тонкой материи в стиле миниатюр. Танка бывают двух жанров: один называется «пата» (pata), на нем изображены разные сцены; другой называется «мандала» — это круг, вдоль которого располагаются изображения богов и символы счастья. Мандала представляет космос и благоприятствует медитации. Искусству рисовать танка учат в монастырях, оно подчиняется строгим правилам. Чтобы нарисовать дорогую миниатюру - танка, художникам требуется несколько месяцев.
Жизнь в Катманду очень разнообразна и полна красок. Женщины сидят на порогах домов и прядут шерсть. В каждом доме - лавка. Мы наблюдали дантиста. Когда старый человек должен был сверлить зуб пациента, он звал с улицы молодого крепкого парня, который садился в седло старого велосипеда и крутил педали изо всех сил. Получаемая энергия передается с помощью медного ремня на примитивную фрезу. Для пациента эта процедура очень болезненна и он орет. Лавка этого дантиста имеет замечательный фасад: справа и слева от двери две огромные витрины, выходящие на улицу, где представлены более 200 искусственных зубов. Немногие из них были новыми.
Мы остановились перед непальской мясной лавкой, которая у нас называлась бы живодерней. На грязном прилавке плавали в крови куски мяса почти черного цвета. Хозяйка с сияющим лицом открыла нам секрет: сильно хлопнув ладошками, она согнала ненадолго сотню черных мух, которые зажужжали, взлетев и кружась над мясом.
Мы любили часы сумерек, когда женщины делают свои ежедневные вечерние покупки. Это почти ритуал. Большинство населения живет одним днем. Когда есть деньги, их расходуют сразу. Фрукты, овощи, картошку, рис и крупы свободно можно купить.
Люди входят и выходят их лавок, где они рассматривают товар, сравнивают цены и торгуются за каждую рупию. Дети смеются и шушукаются, старики курят, сидя на краю улицы. Рикши проезжают в кабриолетах в неразберихе человеческих тел, и ракетоподобные мотоциклы, на которых сидят девушки в амазонках. Фанфары труб и цимбал шумно приглашают последовать за свадебной процессией. Посреди улицы тощая корова оставляет на сухом месте дымящийся навоз.
Сегодня Катманду остается таким же городом, каким был вчера и будет завтра. Даже если джинсы, кока-кола, транзисторы и западные сигареты уже давно вошли в повседневную жизнь, но дух, способ обитания не меняются. Нищета чрезвычайная, высокая детская смертность, безграмотность широко распространены, и технический прогресс очень слабо проникает в среду, но веселость и обаяние Непальцев не уменьшаются.
Западным туристам непальцы кажутся бедными: бедными деньгами, благополучием, комфортом, но они богаты тем, чего более всего нам не хватает, богаты верой и братством, дружбой и человеческим теплом.
Катманду как город наполняется все больше и вот-вот лопнет. Непрерывно прибывает народ, бегущий от нищеты жизни в горах, чтобы стать еще беднее в большом городе, которому грозит экологическая катастрофа. На улицах, на обочинах дорог скапливаются отбросы. Реки превращаются в вонючие клоаки. Нет ни системы стока, ни станций очистки. Тысячи моторов отравляют воздух.
Более 200 000 туристов каждый год приезжают в Катманду, они одновременно и довольны и разочарованы этим городом. Но Непал и, особенно, его столица сейчас в большой моде. На окраинах города построены пятизвездные гостиницы, обустроены площадки для гольфа вблизи аэропорта, где тщедушные непальские мальчишки зарабатывают несколько рупий, привозя в тележках играющим их мячи. Деньги, которые оставляют туристы в городе перехватываются организованной сетью, богатые индусы запустили свои когти в Непал.
В конце недели мы, наконец, погрузились в машину. Рюкзаки нашей экспедиции попадают на крышу и располагаются рядом с голубыми бочками из тяжелого пластика. Личные рюкзаки берем с собой. Трясясь по пыльной каменистой дороге, едем до китайско-индийской границы. Там мы пересаживаемся в джипы, чтобы пересечь часть тибетской территории и подъехать к северному склону Эвереста. Мы организуй караван яков, чтобы с нашим грузом достичь, наконец, базового лагеря
Через пять недель мы вернулись в Европу. Моя первая экспедиции на восьмитысячник без Месснера потерпела неудачу. Огромные массы свежего снега, постоянная опасность лавин и нестабильная погода позволили нам сделать лишь несколько робких попыток, и даже они были предприняты без большого желания. Конечно, мы поднялись почти до 8000 метров, мы приблизились к вершине, но она держала нас на расстоянии.
Когда мы сели в самолет, я не скрывая выражал свое разочарование и сел к тому борту, откуда горы были не видны. В течение четырех недель Норбер, Диего и я отдавали все силы, но ничего не получили. Мы были отброшены враждебными силами природы, а не техническими трудностями. Снег и бури плохие компаньоны при восхождении на Эверест. Но я знал точно, что собираюсь вернуться. Совсем отказаться просто невозможно. Было ощущение, что я выбрал нужный кадр объективом фотоаппарата, оставалось только нажать на кнопку. Я вернусь, возможно, не в следующем году, но через год уж точно, и ... нажму на кнопку. Я сделаю на этот раз свой снимок!

VII. На лыжах с Нанга Парбат

В Каракоруме «сказочный луг» («la prairie feerique») находился на высоте 4000 метров над уровнем моря. И не случайно его так называют: цветы всех расцветок, высотой до 50 см; трава нежно-зеленого цвета как у нас на альпийских лугах; множество ручьев с чистой, постоянно обновляющейся водой, а не мутной, молочной, обычно вытекающей из ледников. Это место прекрасно подходит для расположения базового лагеря перед восхождением на восьмитысячник.
Именно здесь мы и остановились в конце весны 1990 года. Ни несчастный случай на южной стене Лхоцзе, ни неудача моей экспедиции на Эверест не смогли помешать мне вернуться в горы. Иногда я переживал во сне снова мой кошмар: камни приземлялись в палатке между Кристофом и мной, или огромная лавина засыпала нас в подгорной трещине. Я просыпался от ужаса. Но уже давно в голове у меня была идея занести лыжи на вершину 8000 метров высотой и спуститься с нее до базового лагеря на лыжах. Зимой я работал в качестве инструктора в Спайкбодене (Speikboden) и совершал многочисленные переходы на лыжах с друзьями, клиентами и даже в одиночку.
Мои одиночные выходы, которые становились все более сложными и дерзкими оттачивали мою лыжную тренированность. А что дальше? Мне 34 года! Уже или только? Во всяком случае, я ощущаю, что время проходит, и пора срочно переходить к действию.
Я научился ценить Диего Веллинга, веселого, полного энергии. Это соотечественник Норбера Жооса, которого он взял с нами на Эверест. Диего мужественен, вынослив и отважен в преодолении трудностей, и я сразу почувствовал себя с ним хорошо. В 1990 году мы предложили друг другу подняться вдвоем на Нанга Парбат и спуститься с этой вершины на лыжах. Вольфганг Томасет (Wolfgang Thomaseth) - кинооператор, гид высокогорных маршрутов южного Тироля и Стефан Жоссен (Stefan Jossen) - его помощник, оператор и также гид, будут вести киносъемки в экспедиции.
Нанга Парбат (8125 м) наиболее желанная, но и наиболее опасная вершина в Гималаях. В период между первой попыткой восхождения в 1895 году, когда британец Альфред Маммери (Alfred Mummery) достиг высоты 7000 метров и одиночным первовосхождением Генриха Буля на вершину в 1953 году 31 альпинист погиб при восхождениях на Нанга Парбат. Среди последующих попыток и до сегодняшних дней только около трети экспедиций достигли своей цели.
Было приятно тепло, солнце сияло в голубом небе без единого облачка, когда мы достигли «сказочного луга» после 10 часов пешего хода. Я сразу почувствовал, что это райское место будет более подходить для нашего базового лагеря, чем ближайшая морена: холодная, каменистая, отталкивающая. Перед нами возвышалась вторая из наиболее высоких стен мира, стена Диамира - западный склон вершины Нанга Парбат. Я замер как заколдованный и был не способен ни снять рюкзак на землю, ни сесть. Никогда стена не производила на меня такого впечатления.
От сказочного луга до подножия этой снежно-ледовой степь приличное расстояние на целый час пути, оно пересекается лавинами, часто сходящими со стены. Это обстоятельство, конечно, приводит в ужас даже закаленных альпинистов, но постепенно привыкаешь к этому громовому, но естественному спектаклю. Вскоре мы больше уже выбегали из палаток посмотреть, что же еще только что обвалилось на горе! «Это лает сторожевая собака!» - пошутил кто-то из нас.
Рядом с нами расположились лагеря других экспедиций: немецких, корейской и югославской. Корейцы хотели оставаться, а остальные были близки к тому, чтобы лагерь уже свернуть. Ни одна экспедиция не сумела в этом 1990 году достичь вершины. Мы устраивались комфортабельно и основательно и часами грелись на солнце в густой траве. Мы шутили друг с другом, купались в потоке, разрешили повару нас побаловать едой, но взгляд, изучая и оценивая, не отрывается от белой мощной стены, которая нас притягивает и искушает.
Спустя несколько дней мы вынимаем наше снаряжение. Ничего не надо утрясать, согласовывать между собой; все прибыло в назначенное место; каждый внутри себя имеет часовой механизм, который его оповещает, что момент пришел подняться немного и начать акклиматизацию. Мы выбираем веревки, подправляем напильником ледовое снаряжение: кошки, скобы и выверяем еще раз крепления на лыжах. Большое внутреннее напряжение начинает появляться во мне. За 'чашкой чая мы уточняем нашу тактику.
Вначале мы намеревались идти по кулуару Маммери, который до сих пор еще не пройден, но оставили эту идею, как только увидели, что всякий день лавины забивают кулуар огромными массами льда и снега. С более легким сердцем мы выбрали классический маршрут Кинсхофера - принципиально снежно-ледовый с небольшими выходами скал. В первый день мы поднялись до 4600 метров, где провели ночь в маленькой палатке, во второй мы достигли высоты 6100 метров, где провели две ночи, оставили заброску, после чего спустились в базовый лагерь, чтобы отдохнуть и подготовиться к финальному броску.
В этот момент повествования интересно сказать несколько слов о драматической истории покорения Нанга Парбат, сравнительно победами на других восьмитысячниках. После Второй Мировой Войны высокие вершины Гималаев стали объектами ожесточенного соревнования, подогреваемого спортивными амбициями и национализмом. В Альпах были пройдены все проблемные маршрута снизу доверху, тогда как в Азии все еще многое предстояло сделать.
Дипломатические отношения между государствами часто играли решающую роль. Восьмитысячные вершины все расположены на территории государств, которые и сейчас регулируют доступ к вершинам методом предварительного разрешения на восхождения. Экспедиции имели национальную окраску: лучшие альпинисты стран организовывали команды, с большими усилиями собирали необходимые финансы и опирались на своих политических руководителей для ускоренного решения формальных вопросов. Непальским или Пакистанским правительством оформлялось свидетельство о том, каким результатом закончилась каждая экспедиция. Эта регламентация обеспечивала также некоторое преимущество, она препятствовала тому, чтобы несколько экспедиций одновременно оказались на одной вершине Так Непал и Пакистан осуществляли контроль в своих горах. Но для людей, которые живут внизу, вершины всегда священны. И ля индуистов, и для буддистов — на вершинах живут боги.
Для большей части восьмитысячников существуют листы очередности разрешения на восхождение. Попытки одна за другой терпят неудачи, но это только увеличивает число желающих попытаться в свою очередь. Более 50 экспедиций безуспешно пытались взойти я вершину-восьмитысячник, пока 3 июня 1950 года французы Морис Эрцог и Луи Ляшеналь сняли запрет недоступности, поднявшись на вершину Аннапурны (8091 м). Однако только через три года началось успешное освоение восьмитысячников по наиболее доступным путям.
29 мая 1953 года Эдмунд Хиллари из Новой Зеландии и шерпа Тенсинг Норгей взошли на Эверест со стороны Непала в составе 10-й Британской экспедиции.
Через 5 дней 3 июля 1953 года австриец Герман Буль в одиночку достиг вершины Нанга Парбат.
31 июля 1954 года итальянцы Лино Лачеделли и Ахилле Компаньоне взошли на вершину К2.
19 октября 1954 года австрийцы Герберт Тихи и Зепп Иохлер и шерпа Пасанг Дава Лама совершили успешное восхождение на вершину Чо-Ойю (8153 м).
15, 16 и 17 мая 1955 года Жан Кузи, Лионель Террай, Жан Франко, Гвидо Маньоне и еще четыре француза и шерпа Гиальтсен Норбу взошли на вершину Макалу.
Через 10 дней 25 и 26 мая 1955 года Джордж Бенд, Джо Браун, Тони Стритер из Великобритании и Норман Харди из Австралии совершили первовосхождение на Главную вершину Канченджанги.
9 мая 1956 года три японских альпиниста и шерпа Гиальсен Норбу впервые были на вершине Манаслу (8156 м), а девять дней спустя 18 мая 1956 года швейцарцы Фриц Лухзингер и Эрнст Райе подарили своей стране победу на Лхоцзе.
Еще в том же 1956 году 7 июля австрийцы Зепп Ларх, Фриц Моравек и Ганс Вилленпарт совершили первое восхождение на вершину Гашербрум II в Каракоруме.
9 июня 1957 года Герман Буль вместе с тремя австрийца, покорили Броуд Пик,
4 июля 1958 года американцы Р. Шоениг и А. Кауфманн поднялись на Хидден Пик, используя короткие лыжи.
И, наконец, 13 мая 1960 года австрийцы Курт Димбергер и Альбин Шельберг вместе с шерпой Навангом Дорджи в составе швейцарской экспедиции впервые достигли вершины Дхаулагири (8167 м).
Непокоренной оставалась только Шиша Пангма, которая расположена в Тибете на китайской территории. Нельзя было и думать направить туда иностранную команду, и китайцы сами организовали экспедицию. 2 мая 1964 года десять китайских альпинистов достигли вершины Шиша Пангма, но их имена не были названы, так как это восхождение называлось «победой народа».
После безуспешных усилий в течение полувека взойти на самые высокие горы эта программа была выполнена полностью в очень короткий промежуток времени — за 14 лет (1950-1964 гг.). Это можно объяснить значительным прогрессом в технике восхождений и качеством снаряжения. И особенно нужно отметить качество новых тканей, способных защищать восходителей от холода и бурь на больших высотах. Не забудем, что использование кислородных аппаратов, «искусственного кислорода» или «воздуха англичан», как говорит шерпы, снижает высоту и выполаживает маршрут.
Нанга Парбат была целью многих экспедиций и называлась даже «горой проживания» («montagne homicide»). До победы Германа Буля восемь экспедиций потерпели неудачу на Нанга Парбат, и многие альпинисты нашли там свою гибель, особенно немцы, для которых победа над «роковой горой» была исполнением мечты нации.
Все, что сделал Герман Буль, стало легендой. Начальник экспедиции Карл М. Херлигкофер отчетливо дал приказ отступить и свертывать экспедицию. Буль не посчитался с этим приказом, он продолжил свой грандиозный одиночный марш-бросок до самой вершины. На спуске Буль был вынужден провести ночь вне укрытия на высоте 8000 метров, так как скалы были слишком крутыми, чтобы найти там какое-либо подобие укрытия. Он не имел теплой одежды, чтобы защититься от холода, был на пределе сил и не избежал в эту ночь тяжелых обморожений. В качестве единственного доказательства своего успеха Буль предъявил фотоснимок, сделанный на вершине с помощью автоматического затвора. Хотя некоторые сильно сомневались в истинности его утверждения, отпечаток фотокадра был, тем не менее, серьезно проверен в научном институте. Заключение этого института подтверждало, что Буль действительно достиг вершины; это подтверждалось длиной теней и другими оптическими параметрами предъявленного снимка.
После трехдневного отдыха в базовом лагере на сказочной поляне мы в полной форме выходим наверх. Только Стефан Жоссен остается в своей палатке, страдая от острого гастроэнтерита. Вольфи, Диего и я поднимаемся в наш лагерь 1 и, на следующий день - в лагерь заброски II. Третий день очень важен: мы поднимаемся с 6100 до 7000 метров и устанавливаем нашу палатку на большом плато.
Мы принесли изолирующие материалы, но не взяли спальных мешков, так как и без них тащили большой груз снаряжения, необходимого при работе на скалах: крючья, веревки и страховочные системы, горелку и продукты на несколько дней, а также лыжи длиной 1.8 м.
Мы хотим спуститься с Нанга Парбат на лыжах, чтобы придать еще одну особенность восхождению на этот восьмитысячник. Спуститься на лыжах с 8000 метров не является новостью, это было сделано на Шиша Пангме и Манаслу. Но прямой спуск на лыжах по очень крутому пути еще не был реализован. Спуск на лыжах на высоте более восьми тысяч - изматывающее испытание, и чтобы не перегружать себя бесполезно, мы высказались за бивуак, лишенный даже малейшего комфорта.
В конце второй половины дня начинается снегопад, и настроение стремительно падает вниз. Но солнце появляется снова и разгоняет облака. Тогда мы разгружаем рюкзаки и устраиваем бивуак. Диего начинает ругаться: «Где же камусы, черт побери!»
Он забыл в базовом лагере камусы для лыж, а завтра мы должны подниматься на лыжах вверх по глубокому рыхлому снегу вдоль некрутого, но длинного (до 500 метров) склона. Это единственное место, где лыжи используются для подъема. Я не могу удержаться от насмешки: «Я тебя сердечно приглашаю в мою школу альпинизма. С первого же дня мы учим наших учащихся, как собирать рюкзак и не забывать тех вещей, которые входят в обязательный перечень». Но Диего ворчит, покачивая головой. Он, по-видимому, сразу потерял чувство юмора.
Мы ныряем в палатку, и я зажигаю горелку, но не успела закипеть первая кастрюля, как закончился газ в баллончике, подключенном еще в базовом лагере. Я вынимаю из рюкзака наш последний резервный баллон, чтобы подключить его к горелке. Для этого я должен привычных движением сделать отверстие в баллоне металлическим штырем горелке но укол штыря смещается в сторону и прокалывает баллон в неправильном месте, газ, свистя, вытекает, распространяя сильный удушающий запах. После нескольких безуспешных попыток поправить дело, чтобы избежать удушья, я выбрасываю горелку вместе с баллоном как можно дальше от палатки.
После этого мы понимаем, что у нас не будет жидкости для питья всю ночь и весь день штурма вершины. Ситуация трагическая, но теперь очередь Диего посмеяться: «Приходи как-нибудь в нашу школу скалолазания в Валейсе (Valais). Я приглашаю тебя на курс начинающих, там с самого начала учат, как обращаться с газовой горелкой!». Но мне не до смеха, так как я знаю, что поглощать жидкость на этой высоте очень важно, и я спрашиваю себя, уж не сильно ли скомпрометирует себя наше предприятие из-за моей оплошности. Между тем снег прекратился, но мороз был крепкий, и без спальных мешков мы дрожали до утра.
В 7 часов утра мы выходим из палатки: Диего и я. Вольфи остается здесь со своей камерой, он будет снимать ход нашего восхождения мощным телеобъективом. Диего обмотал свои лыжи тонкой веревкой - удачное решение для замены отсутствующих чехлов-камусов. Но эта уловка сработает плохо: он не сможет держать ритм при подъеме, постоянно соскальзывая одной ногой вниз. Он будет тратить на каждом метре подъема непомерно много сил, которых ему не хватит на подступах к вершине.
Прямой и очень крутой путь по классическому маршруту Кинсхофера нам кажется лавиноопасным в связи с большой массой свежего снега. Мы выбираем другой путь, который ведет прямо на Южную вершину по кулуару крутизной в 50 градусов. Маловероятно, чтобы кто-то когда-нибудь здесь проходил. Диего идет все медленнее. Он постоянно останавливается, чтобы восстановиться. Без камусов он измотал силы во время траверса внизу и теперь чувствует себя обессиленным.
Диего принимает решение подниматься прямо к южной вершине, которая всего на несколько метров ниже главной вершины Нанга Парбат, Я же совершаю ниже вершинного гребня бесконечный косой траверс с постепенным набором высоты по снежным полосам и к 13 часам я на вершине Нанга Парбат.
На вершине я позволяю себе отдохнуть только несколько минут. Я делаю несколько фотоснимков с помощью автоматического затвора и рассматриваю панораму. С каким удовольствием я бы выпил теперь что ни-будь. Мой язык прилип к нёбу, а горло пересохло как старая слива. Глотнуть и то уже сама пытка. Я не чувствую облегчения, обычного при выходе на вершину, так как знаю, что остается сделать еще более трудное. В первый раз я собираюсь попытаться спуститься на лыжах с крутого склона в Гималаях.
Я поворачиваюсь и спускаюсь вниз с вершинной пирамиды. Потом меняю направление на обратное и спускаюсь, большей частью на лыжах, вдоль длинного траверса в направлении южной вершины. Я встречаю Диего, который тоже уже начал спускаться. Он также надел свои лыжи. Под нами открывается очень крутой кулуар с перепадом высоты в 1000 метров. Это начало и одновременно ключевое место нашего экстремального спуска.
Я обмениваюсь несколькими словами с Диего, который имеет большой опыт распознавания возможных лавин, так как каждый год руководит сотней лыжных походов в Альпах. Мы пытаемся взаимно успокоить друг друга: ведь температура сейчас очень низкая, слой снега кажется стабильным.
Конечно, я твердо решил спускаться по кулуару на лыжах, но я не решаюсь броситься в эту адскую горловину. Склон крутизной в 50 Градусов, и обычно я должен был чувствовать себя свободно при такой крутизне, но внизу тысячеметровый перепад высоты в кулуаре и сброс высоты в 3000 метров ниже него. От этого у меня холодеет спина. Короче, я боюсь.
В верхней своей части кулуар имеет менее 10 метров в ширину. Я начинаю осторожно скользить на кантах, пока носки моих лыж чуть не касаются скалы, потом переношу свой вес и скольжу до противоположного края кулуара. Здесь я останавливаюсь в нерешительности, я выжидаю. Выше меня Диего ждет, он также не очень уверен. Я знаю, что должен попробовать сразу сделать подряд несколько поворотов прыжками (une made). Я сгибаю колени, но сразу выпрямляюсь, жестко напряженный, как палка. Я потерял свою обычную прыгучесть. Мои мускулы в корчах, мой мозг работает замедленно. Холодный пот выступает на лбу. Должно быть, прошла вечность, когда я все-таки прыгнул с энергией отчаяния, и тут же другой прыжок, о, это очень просто, совершенно без проблем! Еще третий прыжок, и я смогу немного дышать.
Экстремальные лыжные спуски на очень большой высоте еще более утомительны, чем просто восхождение. Необходимо очень часто намечать места остановок, чтобы перевести дыхание, расслабить мышцы бедер и чтобы принять решение продолжать ли маршрут.
В тот момент, когда я заканчиваю свою третью руаду, раздается глухой звук, который я хорошо знаю и который пронизывает меня до мозга костей. Точно на моем уровне слой снега раскалывается по всей ширине кулуара, как если бы перед моими глазами только что раскрылась трещина. Выше линии разрыва ничего не двигается, но ниже нее массы снега мгновенно пришли в движение. Моя нижняя по склону лыжа скользила на канте, но я успел сразу ее поднять, оторвать от склона, не потеряв при этом равновесия и не рухнув вниз.
В следующие минуты ниже нас развернулся адский спектакль. Слой снега толщиной в метр и шириной в 10 метров пошел вниз. Порошкообразные массы снега скользили вниз в направлении нашего возможного пути. Метр за метром, с нарастающей скоростью лавина спускалась вниз, вскоре кулуар заполнился до краев, и снег растекался уже на склоне вправо и влево, поднимая огромное белое облако. Внизу лавина достигла плато, которое мы с трудом пересекли утром, и, казалось, переводила там дыхание, но потом перевалила за край плато и ушла вниз на глубину 3000 метров к подножию стены.
Этот драматический спектакль длился 10 минут, потом наступило полное молчание. Диего находился выше меня. Я бегло взглянул на него: он был бледен как полотно, проворчал: «Так не пойдет. Это невозможно!». У меня тоже дрожали от страха ноги и руки. Я взглянул вниз. Не двигаясь совершенно с самого начала, я оставался на линии разрыва. Но вот уже облака снежной пыли, ослепительно белые, поднимаются вверх по кулуару с большой скоростью, словно лавина повернула назад и хотела снести нас, двигаясь низу вверх. В течение 15 минут мы еще стояли, окутанные туманом, и стали похожими на снеговиков. Я пришел в себя только, когда снег растаял за моим воротником, и холодная вода потекла по спине.
Мы, наконец, осознали, что нам выпал шанс выжить. К тому же лавина очистила кулуар от свежего снега, и теперь мы были на плотном снегу и могли отлично спускаться. Чередуя скольжение и прыжки, мы достигли плато, где перед нашей палаткой сидел Вольфи Томасет со своей камерой. Когда он увидел нас приближающимися к лагерю, то побежал навстречу, радостный и успокоенный. Он также пережил тяжелые минуты, когда увидел снизу, что по кулуару громогласно сошла лавина, и подумал, что мы погибли. Потом он увидел нас спускающимися на лыжах и воспрянул духом.
Нам пришлось снова остаться на бивуаке на высоте 6100 метров. Здесь застала нас ночь. Мы жестоко страдали от жажды. Я проклинал свою неловкость с горелкой. На следующий день мы прибыли в базовый лагерь. В голове была только одна мысль: пить, пить, пить. Жадно поднеся ко рту чашку чая, которую мне передал повар, я сильно обжег губы и язык. С распухшим ртом я хожу перед палаткой и рассматриваю кулуар на вершинном взлете. Простым взглядом еще виден срез как лезвием ножа, с которого началась лавина; видна также и вся траектория снежных масс.
На следующий день мы наблюдали двух корейских альпинистов, которые уже несколько часов работали на предвершинной скале. Они вышли с бивуака в 4 часа ночи и решили идти по трудному маршруту, несмотря на наши предупреждения. Еще до выхода они говорили нам в базовом лагере, что имеют большой опыт прохождения трудных маршрутов «микст». Но сейчас мы видели в бинокли, что они продвигаются очень медленно. Корейцы имели рацию и связывались по радио с начальником своей экспедиции, который часто подходил к нам за «секретной» информацией. И я говорил ему много раз: «Они должны спускаться; нет ни малейшего шанса дойти до вершины». Кроме того они не имели бивуачного снаряжения.
К 16 часам корейцы приняли, наконец, решение повернуть вниз, Было поздно, но еще не слишком поздно. Медленно они начинают спуск, действуют неуверенно. Облака закрывают вершину. В базовом лагере корейцев - крайнее беспокойство. То, что должно было бы быть первой корейской экспедицией на Нанга Парбат, превращается в катастрофу. После часового спуска один корейский альпинист теряет равновесие и на глазах своего товарища срывается и пролетает 800 метров. В шоке другой корейский альпинист может лишь передать эту новость по радио в базовый лагерь. Мы не можем быть полностью удовлетворенными своим успехом. Еще глубоко травмированные сами своей лавиной, мы становимся свидетелями другой трагедии. Сорвавшегося корейского альпиниста никогда не найдут. Нанга Парбат поглотила его так же, как многих других до него.

VIII. На вершине Манаслу

Мой брат Алойз, Вернер Байкиршер, Эрих Зеебер, Фридл Мютшлехнер, Ганс-Петер Эйзендль, Рейнхольд Месснер, Норбер Жоос Диего Веллинг - все эти альпинисты сопровождали меня в моих выходах в горы, были напарниками в связке и были друзьями-спасателями в трудный час. Каждый имел свои сильные и слабые стороны, но все были в согласии со мной, а я - в согласии с ними. Мы искали друг друга иногда умышленно, или встречались случайно, но мы нашли друг друга, и каждый раз эти встречи вели нас к целям далеко не заурядным.
Товарищи в горах! (Camarades de montagne!). Какое выражение! Банальное, сомнительное, искаженное! Возможно ему ложно приписывается негативный смысл в немецком языке, так как "Bergcamaradschaft" легко допускает отклонения смысла и только очень неточно описывает определенные состояния души. Нет, если о горах, то я не соглашусь со словом «товарищи» в выражении «camarades de montagne», хотя я не знаю другого слова для замены. Но на самом деле, разве всякое чувство должно или может быть описано одним словом, одной вокабулой и быть ограничено точными рамками.
Веревка, которая связывает двух альпинистов имеет сходство с пуповиной, так как она тесно связывает две жизни. Длиною в 50 метров и толщиной всего 9 мм, она осуществляет в течение нескольких часов связь между двумя людьми, имеющими общую цель. На трудных стенах веревка обеспечивает значительную безопасность, и каждый альпинист в связке должен иметь возможность полагаться полностью на то, что делает другой, иметь полное доверие к своему напарнику на другом конце веревки.
Уже прошли времена Луи Тренкера (Luis Trenker), и героическое товарищество, описанное в книге «Компаньоны Альп», которое так часто вспоминают, потеряло свое значение. В наше время в гимнастических залах на соревнованиях скалолазов странные нависающие стены с искусственными зацепками проходятся участниками при освещении прожекторами. Однако альпинисты в экспедициях - это бойцы в одиночестве без публики и свидетелей. Нередко связки составляются случайно, нет больше речи о каком-то товариществе, и тем не менее совершенно точно, что в серьезных экспедициях все участники ощущают себя дорогими соратниками и испытывают друг к другу полное доверие.
Когда я вернулся с Нанга Парбат в Арнтал (Ahrntal), я много размышлял о дружбе и друзьях. Есть несколько очень хороших альпинистов в Европе: польские, французские, швейцарские, британские, итальянские, немецкие, но я уже имел горький опыт интернациональной экспедиции у подножия южной стены Лхоцзе.
У меня было много друзей в южном Тироле, но все они были связаны своей профессией гидов. Они зарабатывали на жизнь отличным от моего способом, и если они хотели сопровождать меня в разгар сезона, то для них это было потерей времени, потерей в делах.
Я вспоминал, как все началось для меня, когда в 1982 году Рейнхольд Месснер предложил мне сопровождать его в экспедиции на Чо-Ойю. Это позволило мне познакомиться с другими странами, другими культурами и, особенно, другими горами. Даже после восхождения на Нанга Парбат, мою восьмую вершину, превышающую 8000 метров, я сохранил прежнюю признательность Рейнхольду. Щ приглашение надолго изменило мою жизнь и обозначило новое направление моей альпинистской деятельности.
Безусловно, я всегда был очарован Эверестом, но прежде я хотел попробовать что-нибудь другое. Эту возможность мне хотелось предоставить и другим, так же, как ее предоставил мне когда-то Рейнхольд. План экспедиции я вынашивал еще с 1989 года. Теперь, весной 1991 года, пришло время план осуществить. Я хотел организовать экспедицию на Манаслу, экспедицию южного Тироля и предложить молодым честолюбивым альпинистам шанс испытать себя на одном из восьмитысячников.
Я говорил об экспедиции в тесном кругу своих знакомых, но потом опубликовал короткую заметку в каталоге Школы Альпинизма южного 1ироля, которую основал Рейнхольд Месснер.
Название «Экспедиция южного Тироля на Манаслу» имело удивительный эффект. Эхо было впечатляющим. Конечно, я имел в голове идею, что во время экспедиции я встречу альпиниста, который в последующие годы сможет стать моим постоянным партнером по связке, с которым я смог бы установить отношения, похожие на те, которые связывали меня с Рейнхольдом.
Когда Рейнхольд начал свои восхождения на самые высокие вершины мира, ему было трудно найти спонсоров для финансирования своих экспедиций. Для меня это не было в той же степени трудно, так как при моей известности я мог уже заработать на жизнь, проводя конференции с показом фильмов и диапозитивов или проводя испытания альпинистского снаряжения для фирм-изготовителей. Но для экипировки с ног до головы большой экспедиции в 10 человек требовались Дополнительные ресурсы.
Я хотел снизить как можно больше личный вклад каждого Участника. Альпинисту из южного Тироля трудно попасть в большую и дорогую экспедицию, так как Итальянский Альпинистский Клуб (le Club Alpin Italien) отдает предпочтение итальянским альпинистам, а клуб южного Тироля не настолько богат, чтобы финансировать свою собственную экспедицию.
Я вел переговоры со спонсорами, с местными предпринимателями и даже с областной властью. Я думаю, что сумел хорошо продать свою идею, так как неожиданно источник забил ключом, и деньги начали поступать. Мой пыл-жар удвоился. Организаторская работа, которая раньше так мне не нравилась, теперь делала меня счастливым. Когда в конторе беспорядок становился невыносимым, а атмосфера слишком тяжелой, я бежал на большой Моосток. Там, сидя на высоте, я чувствовал себя счастливым, так как то, что я хотел делать, уже двигалось.
Только к одному альпинисту я обратился персонально, уговаривая его участвовать в экспедиции: это Фридл Мютшлехнер. Я зарезервировал для него место в экспедиции. С 1986 года, когда мы с Рейнхольдом поднялись на Макалу, Фридл не был больше на высоте 8000 метров. В 1982 году при спуске с Канченджанги он получил сильное обморожение рук и ног и не избежал частичных ампутаций. Он прошел через тяжелый период реабилитации, чтобы снова ходить в горы, но потерял большую часть своей мотивации к восхождениям на большие высоты. Уже в 1986 году на Макалу ему приходилось себя принуждать.
И теперь я прожужжал ему все уши; на самом деле я делал это с 1989 года, когда зародилась сама идея экспедиции. Но Фридл всегда отвечал: «Оставь это. Я не люблю больше подниматься на высокие горы, мне их достаточно!». Но я не оставлял его в покое. Когда он понял, наконец, что я говорю серьезно, что я хочу помочь молодым способным тирольцам попасть в Гималаи, и когда он узнал, что его брат Ганс там будет, он сообщил мне во время прогулки на лыжах о своем решении также участвовать в экспедиции.
Теперь я был спокоен: уравновешенность Фридла, его большой гималайский опыт будут очень нужны. Он был на семь лет старше меня. Мы сделали вместе много маршрутов, и, наблюдая его, я понял, что в неладной, напряженной ситуации небольшое послабление, немного юмора, даже сомнительная шутка более полезны, чем жесткое слово или проявление нервозности. Он имел манеру прямо называть вещи своими именами и способность чутко реагировать на малейший призыв. Его способность превосходно вести себя в горах и многое другое были очень важны в его работе гида, а для друзей делали его приятным напарником в связке. Когда Фридл был поблизости, хорошая атмосфера была обеспечена. Я был счастлив, что он согласился отправиться с нами на Манаслу.
2 апреля 1991 года мы летели из Мюнхена в Катманду. В состав группы входили: гиды Грегор Деметц и Карл Гроссрубатшер из долины Гардена (Gregor Demetz et Carlo Grossrubatscher du Val Gardena) - они уже выезжали в Гималаи и Каракорум. Карл дал согласие на другую экспедицию, но отказался от нее, выбрав нашу. Альберт Брюггер (Albert Brugger) в 1989 году достиг вершины Чо-Ойю. Вернер Тинкхаузер (Werher Tinkhauser) - гид школы альпинизма южного Тироля и Ганс Мютшлехнер имели большой опыт прохождения скал и льда. Все трое - уроженцы Брюнека. Эрих Зеебер из Мюльвальда (de Muhlwald) - уже давно мой напарник в связке по восхождениям в Доломитах, имел в своем активе также знаменитые вершины Эльбрус, Килиманджаро, Аконкагуа, вершина Мак-Кинли (McKinley). Христиан Риер из Кастельрута (Christian Rier de Kastelruth) совершил много классических маршрутов в Альпах как летом, так и зимой. Роланд Лоссо имел гималайский опыт в связи с участием в экспедициях вместе с Рейнхольдом Месснером, и Стефан Плангер (Stefan Plangger) уже совершал зимние восхождения в Гималаях.
Были составлены две группы: команда Мютшлехнера и команда Каммерландера. Я сам хотел быть последним на вершине, то есть хотел предоставить право первоочередности другим. Когда мы вышли из Самагаона (Samagaon), последней деревни перед базовым лагерем, погода была уже плохой, и в последующие дни она никогда не улучшалась значительно. Шел дождь, и шел снег, и только изредка выглядывало солнце. Один за другим мы заболевали гриппом. Группы, составленные прежде, распадались.
Все было не так, как Фридл и я предполагали раньше. Дома или в конторе все прекрасно сходилось и складывалось. Теория организации экспедиции на восьмитысячник - это одна формальность, и только в базовом лагере начинается Практика. Мы оставались в палатках; вынули наши планы, написанные на бумаге, чтобы их уничтожить и начинать организацию каждого дня с нуля.
Вначале мы все-таки смогли установить два высотных лагеря на высоте 5500 метров и 6200 метров. Я был абсолютно уверен, что все участники имели силы идти на вершину, стоило только установиться хорошей погоде на несколько дней. Все имели хорошую акклиматизацию и почти все восстановились после гриппа. Но сильные снегопады изнуряли наши силы на переходах от лагеря к лагерю, засыпая пробитую тропу; и даже в самих лагерях приходилось регулярно откапывать палатки из-под снега. Было от чего сойти с ума. Нелегко было сохранить хорошее настроение.
Погода не улучшалась, а дни утекали. Непальское правительство давало разрешение совершить восхождение на восьмитысячник в строго ограниченный период времени, и я не хотел вызывать недовольство властей и компрометировать свои будущие экспедиции. Я уже предупредил портеров (носильщиков), когда они должны подняться в базовый лагерь, чтобы помочь при возвращении.
На следующий день на безоблачном небе засияло солнце. Я чувствовал, что, возможно, это последний шанс. Один из шерпов был того же мнения, он был уверен, что будет несколько дней хорошей погоды. Группа их шести альпинистов должна была воспользоваться случаем. Карл Гроссрубатшер и Альберт Брюггер, Ганс Мютшлехнер, Стефан Плангер, Роланд Лоссо и Вернер Тинкхаузер должны были пробить тропу, поочередно работая впереди, чтобы сохранить свои силы. Первый отрывает траншею длиной в 20 шагов, отходит в сторону и становится в конец цепочки. Фридл, Христиан Риер и я останемся в базовом лагере - в верхних лагерях места для всех не хватило. Мы будем обмениваться информацией по радио, выйдем навстречу группе, которая будет спускаться и поможем снимать лагеря.
Но позже Карл также остался в базовом лагере, остальные достигли лагеря I, где провели ночь в палатках. На следующий день после нескольких часов ходьбы они сообщают нам по радио, что отказываются идти дальше: «Мы все возвращаемся!». Изобилие свежего снега Стоило им больших усилий. Более того, за несколько дней до этого Альберт Брюггер получил известие, что жена родила ребенка, которого ждали позже, и что роды вызвали ряд проблем. Сейчас Альберт был очень неспокоен. Вдобавок он повредил лодыжку. Не задерживаясь ни на один день, он хотел вернуться домой к жене и сыну. Альберт Брюггеп спустился вместе с Роландом Лоссо. Они собрали свои вещи и отправились вниз.
Фридл Мютшлехнер, Христиан Риер, Карл Гроссрубатшер были удивлены этим исходом. Я просил остальных оставаться в лагере еще немного, и мы вчетвером поднялись туда же. Здесь состоялся совет с обсуждением всего дальнейшего. Христиан Риер был полностью деморализован, находясь под впечатлением странного сна в предыдущую ночь, когда он видел во сне, что группа во главе с Карлом Гроссрубатшером спускается и плачет. Христиан измотал все свои силы на подъеме в лагерь 1, он спустился в базовый лагерь вместе со всеми. Фридл и я, мы остались. Карл также остался с нами в лагере I.
Карл Гроссрубатшер - альпинист необычный. Он поздно начал лазать на скалах, но делал это интенсивно. Он был механиком и жил раньше, поглощенный своими автомобильными двигателями, но теперь проводил все свое время на скальных стенах. Очень быстро он прошел первым в связке стену шестой категории трудности. Он стал членом знаменитого клуба скалолазов де Каторе в долине Гардена (des Catores аи Val Gardena). Он участвовал также в спасательных работах в горах. Карлу был всего 21 год, когда он попал в Гималаи с экспедицией де Каторе на Нун Кун. Команда, в которую входил также Грегор Деметц, потерпела там неудачу только из-за плохой погоды. Но уже было очевидно, что Карл обладал качествами очень сильного альпиниста- высотника. Мужественный, выносливый, проявляющий необычную выдержку и упорство, он обладал той силой воли, которая обеспечивает успех на последних метрах к вершине. И, все-таки, он бессознательно противился риску. Безопасность была его первейшей заботой. Когда он был с друзьями в Калифорнии в долине Йосемит, камнепад перебил ему бедро, это помешало ему лазать по скалам в течение года. Когда он вернулся в горы, он проделал в одиночку за 10 часов внушительный траверс всей группы вершин Зассолунго (du Sassolungo). В 1988 году в Патагонии вместе с другим альпинистом из южного Тироля Стефаном Штуфлессером Карл прошел маршрут на Серро-Торре меньше чем за 48 часов от базового лагеря. Немного времени спустя я нашел на вершине Серро Торре вымпел клуба де Каторе, который оставили Карл и Стефан.
В 1989 году Карл отправился в Каракорум вместе с «каторами» на гладкие стены массива Башни Транго. Он представлял молодое поколение альпинистов, которые уже искали новые проблемные маршруты в самых высоких горах мира. У себя дома в долине Гардена он содержал маленький кафе-бар. В 1990 году, едва год спустя после Башни Транго, он прошел со своей подругой Tea (Thea) маршрут на Килиманджаро. Он получил, наконец, свой диплом гида, его инструктором был Фридл Мютшлехнер.
Теперь мы втроем сидели в лагере на склоне Манаслу: Фридл, Карл и я. Не было никаких предвестников чего-либо плохого. Настроение хорошее. Мы хотим достичь вершины в этой последней атаке: два старых лиса (35 и 42 года!) и молодой человек с большим будущим. Эта ситуация не была запланирована, а получилась в результате объединения наших сил. Мы вспомнили, что в нашей команде проявилась все-таки солидарность в противоположность духу, который Царил в международной экспедиции на южной стене Лхоцзе в 1989 году. В нашей команде каждый хотел отдать все силы для достижения общей цели. И если нам троим удастся достичь вершины, это будет победой всех.
Мы поднимаемся в лагерь II, чтобы провести там ночь.
На следующий день погода была еще ясной. Небо ярко-голубого цвета, и солнце палит на снегу беспощадно. Нам нужно поднять почти на 1000 метров все лагерное снаряжение и оборудовать лагерь III. Но свежий снег оставался и на этой высоте рыхлым и сыпучим. Утопая щ колено в снегу, мы прорываем глубокую траншею вдоль бесконечного склона. Пот стекает по моей спине и ногам. У Карла и Фридла то же самое.
Точно у подножия большого серака, немного нависающего на верхней части, на высоте 7000 метров с последним усилием в этот день мы выравниваем площадку для наших двух палаток и ставим их рядом друг с другом. Вскоре в котелке закипела вода для первого чая. Срочно необходимо восполнить всю потерянную через пот жидкость. Вечером поднимается буря. Мы проводим страшную ночь, ветер бьет по палаткам, сотрясает их. Верхний тент беспрерывно хлопает. Идет густой снег. Он накапливается на тентах и давит на них все больше. Мы сидим как в тюрьме, стены которой все более сближаются. При малейшем затишье Фридл ровно дыша засыпает рядом со мной. Я слышу, как Карл изнутри трясет стены своей палатки, чтобы сбросить снег.
Мы затягиваем как можно плотнее молнию на входе, так как даже внутри все покрыто белой пудрой. Но держать палатку плотно закрытой ведет к недостатку кислорода с последующей головной болью, болью вокруг глаз и невралгией в основании черепа. Мы не можем спать более 10 минут подряд. Иногда я впадаю в легкое забытье, но сразу выпрямляюсь. Фридл переворачивается с боку на бок и что-то бормочет.
В четыре часа мы начинаем греть чай. Карл приходит в нашу палатку. Он тоже не сомкнул глаз в эту ночь. Конечно, ветер поутих с рассветом, но снаружи, по словам Карла, страшный мороз. Однако, мы чувствуем себя в форме и хорошо знаем, что усталость быстро уйдет, как только мы отправимся в путь.
Маршрут на Манаслу простой, но протяженный. Его можно видеть почти весь из базового лагеря, если нет облаков и тумана. Хотя Манаслу входит в число малых восьмитысячников по высоте и по трудности маршрута, не следует недооценивать эту вершину. Она расположена на несколько километров восточнее Аннапурны и, как все восьмитысячники, очень подвержена атмосферным капризам.
Фридл выходит наружу, но быстро возвращается, энергично растирая руки. Потом он снимает внутренние вкладыши пластиковых ботинок и так же растирает ноги. Сильные обморожения, полученные на Канченджанге, сделали его ноги очень чувствительными к холоду, и он стал после этого случая очень осторожным.
Снаружи медленно рассветало. Мы проглотили несколько глотков горячего чая. Облака рассеялись, ветер ослаб. Поднялось солнце, сначала красное, потом золотисто-желтое, спектакль опьяняющий. Над пламенем горелки мы отогреваем внешние пластиковые ботинки, натягиваем их на мягкие внутренние, зашнуровываем окоченевшими пальцами и... закрепляем на ботинках кошки.
Сегодня 10 мая 1991 года 6 часов утра.
Фридл участвовал в экспедициях на К2, на Шиша Пангму, на Канченджангу, на Чо-Ойю, на Дхаулагири и Макалу. Уже давно он профессионально работает гидом. Наш общий друг Ганс-Петер Эйзендль назвал его однажды «Нуриев на вертикали». Действительно, его манера продвигаться по скале была похожа на классический танец. Мы все восхищались его способностью приспосабливаться к рельефу.
Вместе мы совершили много маршрутов, и в их числе знаменитый путь Лачеделли (voie Lacedelli) на южной стене вершины La Sima Scotoni в центре Доломитов. Во времена, когда мне было едва 20 лет, Фридл был для меня учителем и примером. Уверенно и легко он шел по не пройденному еще пути, открывая маршрут, и было наслаждением наблюдать, как его тело то изгибалось, то выпрямлялось, словно усилия его мускулов давали ему крылья.
Простой взгляд на список пройденных им маршрутов, который он редко и неохотно показывал, позволяет понять, что он был одним из самых сильных скалолазов своего времени. Монт Агнер (Monte Agneri). Сима Гранд (Cima Grande), Рокшетта (Rocchetta), Южная стена Мармолады, Торре Венеция, Катенассио (Catenaccio), Торе Триесте. Кроззон ди Брента, Пик Чиавазе (Piz Ciavazes), Пейтлеркофель, Пик Бадиль, Хайлигкрейцкофель, северо-западная стена Чиветты, Мартинсвальд, Предингтштуль, Флейшбанк-восточная, Шлюсселькар-шпитце в Ортлере. Этот перечень не только очень показателен среди его маршрутов в Восточных Альпах, он является подтверждением того, что Фридл не исключал маршруты длинные и трудные. В течение нескольких лет он руководил отделением ледовой подготовки в Школе альпинизма южного Тироля в Ортлере, и в нашем кругу его ценили как мастера обучения, как личность, он был для всех нас образцом. Фридл был на скалах как у себя дома, да и сам был утесом. Тот, кто нуждался поддержке, находил ее у него сразу, а когда он сам искал опору, он возвращался домой к своей Марианне и сыну Рене.
За несколько дней до нашего решающего выхода на Манаслу моя жена Брижитт поднялась в базовый лагерь. Здесь она ждала нашего возвращения, после которого мы собрали бы лагерь и спустились в долину вместе. Когда Брижитт приехала, то рассказала мне, что Марианна Мютшлехнер тоже собирается приехать, она хочет сделать сюрприз своему мужу. Это было ее первое большое путешествие.
Марианна вылетела в Катманду 7 мая, почти через месяц после нашего отъезда. Так посоветовала ей Брижитт. Вместе с Христианой Лоссо, женой Роланда, который был с нами на Манаслу, дочкой Денис девяти лет и нашим общим другом Паулем Христанеллом, Марианна провела несколько дней в Катманду. 10 мая она записывает в своем дневнике: «Я написала несколько почтовых открыток на террасе гостиницы. Христиана присоединяется ко мне. Она считает, что сегодня будет решающий день, она в этом уверена. Что-то должно случиться важное в этот день! Я остаюсь сидеть и размышлять. Во всяком случае, с Фридлом, мне думается, ничего случиться не может. Или мои предчувствия меня обманывают? 11 мая Марианна прилетела самолетом в Покхару. 15 мая она добралась до Гуркхи и на следующий день вышла в базовый лагерь.
В этот момент все оставшиеся члены нашей экспедиции уже начали спуск в Гуркху. Ни слова не могло сойти с наших губ. Мы убегали прочь от этой вершины. На Манаслу развернулась трагическая катастрофа. А Марианна пришла нас встречать, ее сердце было полно надежды.

IX. Случилась трагедия

6 часов утра 10 мая 1991 года. Дрожа от холода, мы связались тонкой 8-миллиметровой веревкой уже у самых палаток. Снег, выпавший в изобилии в последние дни, прикрыл трещины на склоне Манаслу. Мы не хотели слишком рисковать, но хотелось серьезно атаковать вершину, от которой нас отделял перепад по высоте немногим более 1000 метров.
Я шел впереди, за мной следовал Карл, а Фридл замыкал связку. Мы шли быстро. У каждого было по 2 лыжные палки и рюкзак за спиной. Мы считали, что сможем подняться на 1000 метров от лагеря III (около 7000 метров), если новая перемена в погоде не воспрепятствует этому. Этой весной погода была совершенно непредсказуемой, с резкими скачками, каких я никогда не видел в Гималаях. Последние недели небо было почти все время закрыто черными облаками, которые извергали огромное количество снега и дождя, а позже принесли грозы.
За несколько тысяч километров отсюда, в Персидском заливе разразилась война. По приказу президента Саддама Хусейна, Ирак, оккупируя Кувейт, поджег нефтяные скважины. Тогда при согласии ООН американские самолеты начали бомбить Ирак. Эксперты не исключают гипотезу: необычные метеорологические отклонения в Гималаях в это время могут быть связаны с войной в заливе. Над горящими нефтяными полями поднимались потоки сажи, которую доминирующие ветры уносили на восток. Мы должны были по несколько раз кипятить воду Для чая; на стенках кастрюли появлялись темные пятна, а на поверхности воды иногда даже масляные разводы. Частицы, скопившиеся в атмосфере, вызывают перегрев, который облегчает формирование грозовых облаков на высотах, где до сих пор они были редкостью. Жители Непала также чувствовали необычность погоды. Они, как правило, могли предсказать приход муссона в период дождей с точностью до одного-двух дней, но в 1991 году им казалось, что погода такая разлаженная, что муссон, возможно совсем не придет.
10 мая мы вышли наверх, но прошли всего лишь 20 минут, когда Фридл потребовал остановиться. Он подошел к Карлу и стал отвязываться. «Я спускаюсь, я слишком мерзну, у меня нет шансов достичь вершины» - сказал он. Мы не дискутируем. Когда Фридл Мютшлехнер принимает решение в горах, нет смысла его отговаривать, так как в большинстве случаев его решения обоснованы. Он боится отморозить руки. Снова поднимается ветер, а температура близка к -40°. Фридл оставил свой конец веревки свободным и медленно пошел вниз, теперь ветер дул ему в спину.
Карл и я снова стали двигаться вверх. Мы взяли повышенный темп, но вот Карл тоже останавливается. Он опирается на палки, задыхаясь. «Я взял слишком высокий темп, надо идти медленнее» - подумалось мне. И мы пошли потише, но Карл без конца делал остановки, останавливался и я, так как мы были связаны веревкой. Я не мог идти в своем темпе. Склон становился более крутым, сложным и трудоемким. Я подбадриваю Карла, пытаюсь его стимулировать, но он уже внутренне отказался от вершины. «При таком темпе у нас нет шансов достичь вершины, — говорит Карл, — если мы продолжим подниматься так медленно, то попадем в снежную бурю». Он глубоко вздыхает и говорит, наконец: «Один ты, возможно, достигнешь вершины. Удачи! Будь осторожен». Карл также возвращается и спускается по нашим следам вниз. Во время восхождения на восьмитысячник очень важно, чтоб каждый альпинист был ответственен за самого себя, за свои действия Фридл принял сам свое решение, потом это сделал Карл. Теперь моя очередь.
Я немного подумал, постояв на месте. Я хотел предоставить нескольким друзьям из южного Тироля взойти на восьмитысячник, теперь я один в пути на 700 метров ниже вершины, при нарастающей угрозе новой бури. Я чувствую себя нормально, во всяком случае достаточно хорошо, чтобы подняться на 700 метров. Но в одиночку, и такой высоте, в таких условиях? Это почти на пределе допустимого риска! И я сказал Карлу: «Я попытаюсь сначала в быстром темпе выйти на вершинный гребень. Если ветер не усилится заметно, я попытаюсь дойти до вершины. Как бы то ни было, мы встречаемся в палатках лагеря III».
Я начинаю равномерный подъем в собственном темпе. Карл унес веревку. Когда я останавливаюсь, то поворачиваюсь и вижу, как Карл медленно спускается. Все последующее время между нами будет возможен визуальный контакт. Однако две наши палатки у подножья серака на плоском участке склона были мне не видны.
Очень быстро я прохожу 400 метров и достигаю вершинного гребня Но там свирепствует метель, и я едва удерживаюсь на ногах. Я ползу на четвереньках еще немного, потом останавливаюсь и сажусь. «Это абсурдно, совершенно абсурдно, у меня нет ни малейшего шанса. Ветер сметет меня с гребня». Я смотрю вниз, там сгущаются темные облака. Они сгущаются и первые их обрывки находятся уже на уровне лагеря II. Надо спускаться, спускаться немедленно, до того как меня настигни снежная буря.
Я вынул из кармана рацию и нажал кнопку вызова. Базовый лагерь ответил сразу. Как Фридл повернул обратно, они видели снизу. Сейчас лее полоса облаков мешала прямой видимости. «Карл тоже повернул в лагерь III, а я не могу идти на вершину при таком ветре, - говорю я, - мы все складываем и спускаемся». Они с облегчением поняли, что и я тоже отказываюсь от вершины.
Вопроса об успехе экспедиции уже не было. Единственной задачей было вернуться всем в хорошем состоянии домой. Я скольжу вдоль гребня, не знаю как, снова оказываюсь на ногах, спускаюсь прыжками. Вихревой ветер толкает меня сзади, и я могу бежать. Все происходит быстро. В пять секунд я достигаю серака.
Фридл еще поправляет нашу палатку. Как всегда, он делает это очень добросовестно. Я говорю ему о сильной метели, которая согнала меня с гребня; он отвечает, что в этих условиях лучше отказаться от вершины. «Мы не могли сделать больше, и во всяком случае, эта гора не собирается улетать, она и в будущем году будет здесь». Эти слова меня даже рассмешили. Потом он говорит, что Карл не должен был задерживаться. Я удивляюсь: «Но Карл спустился вслед за тобой! Он точно в своей палатке и уже спит». Фридл говорит: «Да! Значит я слышал, как Карл шумел снаружи, а я подумал, что это скобы звенят на ветру».
В три шага Фридл подходит к палатке Карла и расстегивает входную молнию. «Эй, пора снимать лагерь!» - кричит он и наклоняется, заглядывая внутрь. Карла в спальном мешке нет. Палатка пуста. Я - в шоке. Желудок сокращается, горло сжимается. Я не понимаю. Я же видел, как он благополучно спускается, он должен был дойти до палаток. Другой возможности нет. По крайней мере он не мог проскочить прямо в базовый лагерь! Никогда бы Карл не бросил свою палатку и снаряжение.
И никогда бы не прошел мимо, не сказав Фридлу, что собирается делать. Карл обладал большим чувством ответственности.
Фридл молчит. Я качаю головой: «Нет, что-то не так!». Мы смотан вокруг. В 6-7 метрах я вижу ледоруб, в петле (антапке) - рукавица. Это - ледоруб и рукавица Карла. Меня бросает то в жар, то в холод. Фридл смотрит на меня, по его глазам я вижу, что и ему что-то непонятно Лихорадочно мы осматриваем все вокруг. Я хочу залезть на серак но Фридл меня останавливает: «Ганс, не поднимайся туда. Что Карлу делать на вершине серака?». Мы отошли немного от палаток, чтобы лучше бы виден склон перед базовым лагерем. Примерно в 100 метрах ниже по склону можно было заметить что-то удлиненное. Человек ли это? Мы зовем Карла по имени. Ответа нет. Я исступленно ищу объяснения и не нахожу его. Да, внизу лежит человек, и все у него криво. Мы вернулись палатку, взяли спальный мешок, положили его в рюкзак и спустились по склону. Мы четко видим оставленный след скольжения и несколько небольших пятен крови.
Когда мы спустились ниже, то сразу узнали Карла. Он лежал на полуразрушенном снежном мостике через трещину. Я удивился, увидев, что веревка все еще закреплена на его страховочной системе. Я добрало до конца веревки, отбросил ее Фридлу и при его страховке подполз по мостику к Карлу. Его глаза были открыты и неподвижны, он не дышал. Карл был мертв.
Ужасное чувство охватило меня. Казалось, все вокруг меня завертелось. Фридл понял сразу, что произошло: Карл лежал на том месте, где остановился в своем скольжении. Кроме его следа на склон никаких следов не было. Его голова была повернута в сторону, он разбил себе затылок.
После того, как мы подтянули тело к верхнему краю трещины, мы внимательно осмотрелись вокруг. Склон был несложный, и, казалось, для падения не было причин. Но мы искали объяснение, разумное обстоятельство или хотя бы гипотезу того, что могло произойти. Мы сокрушались и спорили, глупые мысли вертелись в голове и выражались бессвязными словами.
Растерянно и неподвижно стояли мы друг против друга, между нами был Карл. «Смотри, - сказал вдруг Фридл, - у Карла только одна кошка». Значит, другую он мог потерять, и это могло вызвать падение? Еще раз взглядом прибегаем вверх по следу Карла, рядом с которым теперь виден и наш след. Наконец взгляд поднимается до самого серака. Это единственное место, где был возможен срыв. Мы поднимаемся до палаток.
-           Карл должно быть брал из палатки ледоруб, - говорит Фридл, - возможно, этот металлический звук я и слышал.
-           Возможно, он хотел сфотографировать с высоты серака мое восхождение, - говорю я.
-           Тогда он потерял одну кошку.
-           И поэтому он упал.
-           И заскользил по склону.
Так пересекались наши фразы. Эта фатальная цепь нам казалась единственным возможным объяснением. К бессилию добавлялись боль и безнадежность. Теперь наши мысли касались другого: как сообщить эту новость тем, кто внизу? И как быть с Tea, подругой Карла? Все готовы задать нам вопросы, на которые ни я, ни Фридл не могли бы ответить. Я - руководитель и несу свою долю ответственности. Что будет дальше?
Фридл уже догадался, что происходит со мной: «Нам предстоит пройти через неприятности. Ведь Карл погиб. Тебе не надо себя упрекать. Каждый знал, что он сам в ответе за себя. Никто не совершил, ошибку. Это несчастный случай». Спокойствие вернулось к Фридлу, его объективность и хладнокровие вернули и меня к реальности. Погода портилась, облака уже достигли палаток, необходимо было срочно спускаться. Но могу ли я уйти вот так, ничего не сделав? Спускал Карла? Нет, это невозможно! Мертвые не возвращаются с 8000 метров. Подумал о золотой цепочке Карла и хотел ее снять, чтобы передать семье; или подруге Tea. Фридл помешал мне это сделать. Он сказал: «Оставь ему все. Так лучше!». Какое облегчение, что Фридл рядом со мной. Он спокоен и рассудителен, и это успокаивает и меня.
С пустой головой мы собираем наш вещи и начинаем медленна спускаться. Инстинктивно я ставлю ноги точно в след Фридла, мысли о том, что случилось с Карлом не покидают меня. Я прошу Фрида остановиться, снимаю рюкзак и вынимаю рацию. Я вызываю лагерь и сообщаю страшную новость.
Я не знаю, что я им еще говорил, но помню их восклицание: «Ганс. что мы должны делать?». Рация повисла у меня на ремне, я посмотрел на Фридла, он лишь покачал головой. «Ничего вы не можете сделать. Мы спускаемся. Идет сильный снег. Мы захватим что-нибудь из лагеря II Вы тоже сможете, возможно, завтра туда подняться. Все другое бессмысленно». В базовом лагере также идет обильный снег.
Немного позже я узнал, что происходило в этот день в базовое лагере. Некоторые наблюдали наш выход наверх из лагеря 3 ранним утром. Они увидели, что один из трех альпинистов вскоре повернул вниз, тогда как двое других продолжили путь вверх. Они видел также как начал спускаться Карл, как он достиг палаток, но не вошел ни в одну из них. Они подумали, что он фотографирует. Внизу разглядели в бинокль, как я поднимаюсь на гребень и потом тоже возвращаюсь. С этого момента им стало ясно, что экспедиция заканчивается. Они не испытали ни разочарования, ни горечи, возможно, лишь некоторое облегчение. В то время как я спускался с гребня в лагерь III, Эрих Зеебер и Ганс Мютшлехнер сидели с шерпой Тхам, который смешил их рассказом о своих приключениях в Европе. Грегор Деметц писал в палатке свой дневник. Стефан Плангер фотографировал. Вернер Тинкхаузер поднимался к ручью. Христиан Риер читал, лежа в палатке. Ганс Мютшлехнер и моя жена Брижитт решили, что вечером сообщат Фридлу, что в Гуркхе его ждет жена. Вечером они планировали также распить бутылку вина, привезенного из Европы и полакомиться икрой, баночку которой нам подарила русская экспедиция. Как и все предыдущие недели, завеса облаков рано опустилась на базовый лагерь, и вскоре начался снегопад. В 10 часов 30 минут они узнали о гибели Карла.
Сообщение по рации сразило всех как удар дубиной. Мои скудные объяснения никого не устраивали. Грегор Деметц был вне себя. Он не прекращал повторять: «Карл, Карл, мой лучший друг, погиб!» Все сидели в большой палатке-столовой, были растеряны. В полдень шерпы принесли еду, никто не говорил, никто не ел. Только Грегор рассказывал о своих общих с Карлом восхождениях, о новых проектах в горах. Остальные его слушали и ждали новых сообщений, но этих сообщений пока не было.
В это время Фридл и я ускорили темп спуска. Видимость все ухудшалась. Внизу в лагере II - две пары лыж. Одни принадлежали Карлу, который как и я, был заядлым лыжником. Мы хотели вдвоем спуститься на лыжах. Сейчас Фридл должен был взять лыжи Карла, так мы спустились бы быстрее, прочь от этой бури и подальше от этой горы.
Мы спускались по склону, который обходили при подъеме, но из-за опасности схода лавины перешли на прежний, потеряв драгоценное время.
В лагере II мы собрали вещи в чехол от палатки, перевязали все веревками. Получился узел, который мы везли между собой, как спасатели везут пострадавшего. Я на лыжах ехал впереди, а Фридл тормозил сзади. Видимость все ухудшалась, приходилось останавливаться и ждать прояснения, чтобы увидеть снова бамбуковые палки, которыми мы маркировали путь при подъеме с интервалами более или менее регулярными.
Фридлу тяжело давался спуск. Это было не очень понятно, так как он опытный лыжник, участник горных походов. Правда сейчас на ногах у нас были не горнолыжные ботинки, а высотные пластиковые ботинки альпинистов, которые нельзя застегивать, поэтому нога в ботинке болталась. Это приводило к неточности давления, оказываемого на лыжи. Кроме того, Фридл выбрал ботинки на размер свободнее из-за помороженных ног. Поэтому он часто падал, с трудом поднимаясь из глубокого снега.
Склон выполаживался, мы подъехали к очередному сераку и укрепили на нем имущество лагеря II с помощью ледовой скобы. До лагеря еще добрых полчаса спуска.
Разгрузившись таким образом, мы продолжили спуск. В плотных облаках все кажется однородно-белым. Мы замечаем трещины только в последний момент, и, чтобы избежать резкого падения, связываемся тонкой веревкой. На лыжах спускаться невозможно. Мы просто соскальзываем на кантах на короткие расстояния. В какой-то момент Фридл останавливает меня: он уверен, что мы сильно отклонились вправо. Я не соглашаюсь. Когда облачность на короткое время разрывается, мы убеждаемся, что Фридл был прав. Мы немного траверсируем назад и натыкаемся на бамбуковую палку. Это первая метка, которую мы оставили выше лагеря I.
Еще одно скольжение спиной вперед, небольшой подъем и спуск с крутого взлета - и мы у палаток. Я с облегчением разворачиваю лыжи в нужном направлении, но Фридл тянет меня назад. «Ты что-то потерял!» - кричит он ищет в снегу. Это рация выпала из расстегнувшегося кармана рюкзака. Он положил ее к себе в анорак и застегнул мой рюкзак. «У нас еще будет случай ею воспользоваться» - говорит он. Мы уже не очень спешим. Если будет поздно, мы можем провести ночь в лагере и вернуться в базовый лагерь утром. Теперь нет больше никакого риска.
Видимость была нулевой. Снег шел непрерывно и выше нас было совершенно темно. Мы собираемся подождать, пока немного прояснится. Я делаю фотоснимок Фридла: Вокруг хлопья снега, его лыжные очки уже на шерстяной шапочке, борода обмерзла, воротник анораки высоко поднят. Было так темно, что автоматически сработала фотовспышка моего аппарата. На какую-то долю секунды она осветила лицо Фридла, затем вновь стало темно, как ночью.
Сейчас около 17 часов 10 мая 1991 года

X. Спуск в ад

Мы ждем стоя. Я чувствую, что становится немного светлее. Я прошу Фридла застраховать меня веревкой и пытаюсь медленно продвигаться вниз. В этой массе глубокого снега спускаться практически невозможно ни на лыжах, ни сидя на «пятой точке», но следовало идти предельно осторожно.
Я отошел на кантах лыж на несколько метров. Неожиданно чувствую, как что-то щиплет мое ухо, как будто острыми ногтями. Ощущение повторяется все чаще. Место, где находится в моем ухе серьга, словно наэлектризовано. Я оборачиваюсь к Фридлу и кричу: «Воздух наэлектризован!». Он отвечает: «Это верно, мой ледоруб поет». Воздух гудит. Искры пробежали по моей шерстяной шапочке. Я кричу: «Надо бежать в лагерь. Идет гроза!»
Фридл пытается меня успокоить: «На этой высоте нет проблем. Наклон склона небольшой. Ничего с нами не случится». Но я не уверен в этом, и даже Фридл не может меня успокоить. Я хочу уйти отсюда, но Фридл не отпускает веревку. Он кричит мне: «Подожди немного, двигаться не имеет смысла, ты не увидишь даже кончиков своих ног». Он прав, но пощипывание уха повторяется, вибрации воздуха и треск на шапочке нервируют меня все больше.
Я думаю, что гудение воздуха вызвано кошками, которые привязаны к моему рюкзаку. Я снимаю его с плеч, наклоняюсь и кладу его перед собой. Пощипывание уха прекращается, но как только выпрямляюсь, чувствую его снова. Я ложусь в снег, чтобы убрать голову из электрического поля. Точно в этот момент раздается глухой удар, как если бы кто-то рядом со мной ударил по снегу доской, или снег упал с крыши в гигантскую бочку. Я чувствую сильный толчок, ток проходит по мне, и это меня оглушает. Я остаюсь лежать в снегу. В грозовой темноте были короткие мгновения, когда все освещалось ярко, как днем, как если бы перед моим лицом неожиданно включали мощный прожектор.
В состоянии шока не было сил собраться с мыслями. Одна единственная мысль обитала в голове: бежать в лагерь, бежать отсюда. Я начал скользить на животе, один метр, другой. Веревка, ведущая к Фридлу натянулась. Я ничего не вижу, ветер забивает глаза снегом. Почему Фридл не отпускает веревку? Необходимо любой ценой выйти из этой опасной зоны.
Я посылаю Фридлу сигнал, который мы так часто использовали на восхождениях, когда ветер мешал нам друг друга слышать, а рельеф - видеть: два резких рывка веревкой. Ответа нет. Я кричу: «Фридл, иди! Здесь нельзя оставаться!». Нет ответа. Я ору: «Фридл, иди же, черт возьми!». И снова тишина. Ничего, кроме бури, которая ревет, сметая снег.
Страх, животный страх охватывает меня, я ничего не вижу, не слышу, не чувствую. Вся окружающая меня природа - просто ад. За несколько секунд мои мысли переходят от одной катастрофы к другой. Я подумал о ледорубе Фридла, который был привязан к его рюкзаку. Не он ли притянул молнию?
Удар, быть может, только сбил его с ног? Или он потерял сознание? Я кричу: «Фридл, Фридл! Что случилось?». Нет ответа. Я пытаюсь подтянуть его к себе веревкой, но движения нет.
Я ползу к нему вдоль веревки все время крича и прислушиваясь к шуме бури. Приблизившись к нему почти вплотную, я вижу его лежащим в свежем снегу. Я беру его голову двумя руками и поворачиваю лицом к себе. Я шепчу: «Фридл, Фридл, что случилось?». Он не двигается, не дышит, его глаза неподвижны. Фридл мертв.
Резкий запах ударяет мне в нос. Что это? Механически мозг реагирует на этот сигнал: так пахнет сгоревшее мясо. О! Сгоревшее мясо! Значит, Фридла убила молния!
И снова это гудение, особенно сильное вблизи головы Фридла. Я охвачен паникой. Протягиваю руку к рюкзаку Фридла, чтобы отбросить его подальше, но за его плечами ничего нет. Я отползаю на расстояние, равное длине веревки. Я снова закапываюсь в глубокий снег. Обезоружен и оставлен, как больное животное, я продолжаю лежать, стеная и сетуя. Лыжи? Следует отбросить лыжи. Я сгибаюсь и расстегиваю крепления. Еще вспышка света, и тут же почти сразу - удар грома. Следующая, может быть, точно для меня. Я отбрасываю лыжи как можно дальше, разгребаю снег руками и как безумный зарываюсь вглубь. Вокруг меня гроза невероятной мощи. Воет буря, плотными хлопьями падает снег и вскоре засыпает меня. Но даже в полутьме ямы, лежа головой вниз по склону, я все время вижу эти яркие вспышки молний. Я чувствую себя парализованным.
При временном затишье я думаю о Фридле. Я высовываю голову и кричу его имя. Может быть он все-таки жив? А вдруг я смогу ему помочь? Возможно, массаж сердца. Я выползаю наружу из своей ямы, жду следующей вспышки, чтобы сориентироваться, и подползаю к нему. Я внимательно его осматриваю. Нет, несомненно, Фридл мертв.
Я в ужасной ситуации. Наверху лежит Карл. Он мертв, здесь, в нескольких сантиметрах от меня, неподвижен Фридл. Он тоже мертв. А я, я - жив. Почему? Что происходит на этой проклятой горе? Это надо прекратить. Мои нервы на пределе. Мой мозг заторможен, не может учесть правильно все обстоятельства и выдать ясную мысль.
Все, что я делал дальше, я реконструировал позже в своей голове так как фактически действовал бессознательно, подчиняясь только инстинкту.
Я отстегнул веревку от Фридла. Потом разыскал свои лыжи. Я хотел воткнуть их вертикально в склон и, привязав к ним веревку, спуститься по ней к палаткам с крутого наддува снега.
Гроза не утихала. Едва я поднял лыжи, как искры побежали по кантам. Языки голубого пламени прыгали по металлу. Снова я отбросил лыжи подальше от себя и, в отчаянии снова заполз в свою нору.
Но надо было что-то делать, чтобы выжить. Пока не утихла гроза, двигаться нельзя, это верная гибель. Если пощадит молния, то в этой темноте можно сорваться с карниза или подойти к крутому скальному сбросу.
Я протягиваю руку к рюкзаку и отстегиваю свой ледоруб. К нему я закрепляю веревку и втаскиваю его в «пещеру», зарывая глубоко в снег.
Большего сделать я не отваживаюсь. Просто я остаюсь здесь лежать, пока сверкают молнии и гремят раскаты грома. Проходит добрых полчаса, которые кажутся мне вечностью. При каждом ударе грома меня корежит и скрючивает.
Только теперь я подумал о рации. Я мог бы связаться с людьми в базовом лагере. Одиночество вдруг стало для меня нестерпимым. Но где же рация? Я вспомнил, что Фридл положил ее в карман своего анорака после того, как она выпала из моего рюкзака. Я еще раз подполз к моему погибшему другу. При взгляде на него слезы душили меня, но я не могу плакать, я шептал: «Фридл, Фридл, зачем мы сюда пришли?». Я осторожно расстегнул молнию его анораки и взял рацию. Потом я дополз обратно, а молнии сверкали совсем близко.
Я держал в руке маленький черный предмет. Я нажал кнопку и тут же разорвал контакт, так как у меня не было достаточно мужества вести разговор. Я не верил больше в себя. Я хотел бы сказать друзьям о том, что произошло, что я зарылся здесь, что не знаю уже, где верх, а где низ, что не знаю, как смогу выжить. Я хотел бы, чтобы они решили это за меня. Конечно, я бы очень утешился, почувствовав, что неподалеку есть кто-нибудь живой. Но я не мог с ними говорить.
Наконец, гроза начала успокаиваться и немного улучшилась видимость. Я не знал, который сейчас час и не очень об этом беспокоился. Я, как в трансе, сползал вниз то на животе, то на четвереньках. Через несколько минут я был в лагере I. Мы были так близки от спасительных палаток. Я забрался в первую же палатку и растянулся там.
То, что я сделал потом, трудно объяснить рационально. Когда я повернулся на бок, мой маленький фотоаппарат надавил мне на ребра. Я его вынул, вытянул в руке перед своим лицом и нажал на кнопку. Зажглась фотовспышка. Позже я с трудом узнавал себя на этом снимке. Это был не я, а какой-то безумец.
Но я жив. Я же нажал кнопку, видел вспышку, слышал, как перемоталась пленка. Я не умер. Для меня еще была надежда, в этой палатке я был в относительной безопасности. Но во мне была пустота, моя воля, казалось, была сломлена, энергия истощена. Я с трудом чувствовал свое тело. Кем же я был? Я оставался лежать бесчувственно, апатично, я был не в состоянии двигаться, сделать что-нибудь, что могло улучшить мою ситуацию. Я думал о Карле, о Фридле и потом, неожиданно, о тех, кто был в базовом лагере.
Я взял рацию и нажал кнопку вызова: «Алло, базовый лагерь отвечайте!». Отозвался Ганс Мютшлехнер, брат Фридла. Во второй раз за сегодняшний день я передаю весть о гибели. Ганс оставался очень спокойным. Он спросил, правильно ли он понял и повторил мои слова. Я подтвердил. И, как несколько часов назад, прозвучал вопрос: «Ганс, что мы должны сделать?». Отвечаю: «Ничего. Здесь наверху сущий ад. Вы совершенно ничего не можете сделать. Оставайтесь спокойными. Все попытки прийти за мной были бы абсурдными». Мой голос прервался и я прекратил связь, пообещав связаться еще раз позже.
Но после этого решения я не чувствовал больше одиночества. Впервые я осознал весь масштаб трагедии. Необходимо было говорить о ней, чтобы не сойти с ума. Через регулярные отрезки времени я посылал друзьям в базовый лагерь короткие послания, экономя расход батарейки.
Внизу в базовом лагере все были не менее обеспокоены. Когда погода в базовом лагере стала портиться, а мы - я и Фридл, начали спускаться, моя жена Брижитт особенно заволновалась. Она пыталась себя успокоить: «Ганс и Фридл, - рассуждала она, - только спускаются. Они часто уже делали это вместе. Они возвращались с вершин 6oiiei трудных, чем Манаслу». Но Брижитт боялась, как будто имея роковые предчувствия того, что произошло наверху.
В базовом лагере снег валил все больше, и в 15.30 началась гроза: вспышки молнии и непрерывные раскаты грома. Еще на подходе лагерю шерпа Тхам рассказал Брижитт о плохом сне, в котором он видй1 меня и Фридла. Брижитт тогда не хотела и знать содержание этого сна, 8 сейчас он не выходил у нее из головы.
Все были озабочены долгим отсутствием связи с нами. Выйдя из палатки, Брижитт увидела, что молитвенные флаги, установленные тернами в лагере, сорваны ветром. Она вернулась и села у огня рядом с нашими друзьями-шерпами, но ничего им не сказала. Никто не сделал на это даже намека: для шерпов сорванные молитвенные флаги означали приближение большого несчастья.
Когда мой радиосигнал пришел в базовый лагерь с вестью о второй гибели, Брижитт опустилась без чувств, а, придя в себя, без конца плакала и причитала о бедном Фридле. Нелегко принять горькую весть о смерти друга. Она думала также о Марианне, которой она посоветовала ехать в Непал встречать мужа.
Когда во второй раз я вызвал базовый лагерь, Брижитт была на связи. Я говорил ей, что пришла гроза, что в двух шагах ничего не вижу, что непрерывно валит снег. Но она кричала в аппарат: «Ганс, собираешься ли ты, наконец, спускаться с этой проклятой горы?». Но это не имело никакого смысла, я должен был провести эту ночь в лагере I.
Мы составили временный план. Если погода позволит, завтра утром несколько человек выйдут мне навстречу. Они похоронят Фридла и демонтируют лагерь I. Это мое первое рациональное решение за долгое время. Я пытаюсь ухватиться за реальность. В экстремальной ситуации страх не самый плохой спутник. Часто он не дает слепо кинуться навстречу еще худшей опасности.
Гроза и буря упорно не затихали. Среди ночи я искал и нашел в палатках снотворное. Хорошо, что они никак не ослабили мое возбуждение, так как в течение ночи я должен был несколько раз выходить, чтобы очистить палатку от снега, который все накапливался на ее скатах. Если таблетки были бы сильнодействующими, несомненно, задохнулся бы во сне.
К четырем часам утра гроза, наконец, утихла. Не было вспы1це|! снег перестал. Чтобы занять себя, я начал готовить чай. Я дрожал и старался не слишком размышлять. Я вызвал базовый лагерь и узнал, что Вернер Тинкхаузер, Христиан Риер и Стефан Плангер уже вышли в лагерь с несколькими шерпами. Тяжело я вылезаю из палатки. Смотрю вверх, туда, где остался Фридл, снег его совсем засыпал. Вершина возвышалась надо мной в спокойном величии. У меня не было сил еще раз подняться к Фридлу. Я повернулся, нашел свои лыжи, которые отбросил от себя подальше накануне. На неуверенных ногах я стал спускаться в базовый лагерь. За ночь выпал еще метровый слой снега, Вокруг все было тихо и мирно.
На полпути я встретил своих друзей. На их лицах можно было увидеть усталость и ужас. Мы обменялись лишь несколькими словами главным образом относительно предстоящего пути. Вернеру, Христиан и Стефану я описал очень точно место выше лагеря I, где они найдут Фридла. Я им сказал, что он засыпан снегом. Потом я снял свой браслет и попросил, чтобы его надели Фридлу перед погребением и принесли вниз его перстень с печаткой - для Марианны. Я снова начал спускаться, тогда как другие поднимались последний раз по нижним склонам Манаслу. Им пришлось долго отыскивать Фридла в снегу.
Молния попала в него точно, на его шапочке было три отверстия со следами ожога. Друзья похоронили его в вечных снегах.
Когда через насколько часов трое вернулись, мы начали собирать базовый лагерь. Через два дня пришли портеры. Мы отправили грузы и пошли вниз. По пути мы говорили очень мало. Иногда составлялась пара друзей, которые тихо разговаривали на ходу. Но большую часть времени каждый шел наедине со своими мыслями. Когда я оглядывался назад, вершины казались мне все ниже. Я ненавидел Манаслу, я ненавидел Гималаи, я ненавидел все горы на земле. Я считал их ответственными за потерю двух моих друзей.
Час за часом мы продолжали свой путь. Я не мог видеть чарующей красоты природы. Я хотел домой, чтобы где-нибудь там зарыться. И каждую минуту я осознавал, что меня еще ожидает: Марианна поднималась нам навстречу, она приехала к своему Фридлу. Мне предстояло ее встретить и должным образом объяснить то, что я и сам до конца не понял. Я должен сообщить тяжелейшую новость жене своего друга.
Три дня группа шла вместе, потом я с Гансом Мютшлехнером вышли вперед. В непальских селениях уже распространился слух. Когда я вел переговоры по рации 10 мая, в базовом лагере находился портер, который принес свежие продукты из Самагаона. Он передал новость вниз. Она мгновенно распространилась, как след снежной пудры по долине: два альпиниста погибли на Манаслу. Но Марианна должна узнать эту новость от нас.
Мы бежим по узким тропинкам вниз, потом поднимаемся на пределе дыхания по крутым участкам и снова спускаемся бегом - и так в течение двух дней. Потом мы видим небольшую группу людей, идущих нам навстречу.
Ганс и я остановились. Я чувствую, как врастаю в землю. Идущие навстречу приближаются, но все медленнее. Я узнаю Марианну. Она еще немного поднимается и наши взгляды пересекаются. Кажется, что она спрашивает: почему ты, а не Фридл? У меня было вполне достаточно времени, чтобы подготовиться к этой минуте, но сейчас у меня перехватило горло. Неожиданно для меня, мне тоже кажется непостижимым, что сейчас здесь я, а не Фридл. Вполне могло бы быть наоборот. В этот момент я сожалел, что не я остался наверху навсегда, я сказал Марианне, что произошло. Кто-то удержал ее от падения...

XI. 1400+247+550=24 часа

По возвращении в Европу члены экспедиции разъехались по всему южному Тиролю. Каждый хотел остаться один. Травмированный трагедией на Манаслу, я поднялся в Ахорнах, чтобы уединиться там, как в норе. Ночью я видел плохие сны, днем слонялся без дела и цели. И так день за днем. Виноват ли я? В чем моя доля ответственности? не переставал задавать себе этот вопрос даже, когда повторял, что на восьмитысячнике каждый отвечает только за себя.
В ту ужасную ночь в лагере я твердо принял несколько решений: не пытаться подняться на какой-либо восьмитысячник; я оставлю школу альпинизма кому-то другому; я вернусь работать на стройку каменщиком и никогда больше не пойду на гору. Манаслу забрала у меня двух друзей. Она, эта гора, в ответе за их смерть.
Я замыкался в себе на целые недели. Я уже не читал газет, и вскоре журналисты перестали мной интересоваться и сыпать соль на мои раны.
Когда в Ахорнахе мой взгляд падал на ближайшие вершины Ризенфернер или Пейтлеркофель, я сразу отводил его в сторону. С детства горы изменяли мою жизнь, постоянно предлагая новые пути. Сейчас они были для меня лишь молчаливыми стенами, они стали моими врагами.
Я помогал брату на ферме, косил луга, рубил дрова, доил коров и чинил инвентарь. Я поднялся со стадом на верхние альпийские пастбища, надеясь там найти покой, но через несколько часов повернул назад и снова попытался заняться резьбой по дереву.
Марианна Мютшлехнер работала над книгой, которую начал ФрИ1, Друзья написали для этой книги о том, что пережили они вместе Фридлом за все эти годы. Она и меня просила написать о событиях « Манаслу, я еще раз должен был обратиться к своей памяти и глубинам подсознания. Эти размышления о прошлом, несомненно, помогли мне немного успокоиться и освободиться от невроза.
Летом приезжал ко мне племянник Даниэль, мальчик восьми лег, сын Грети, сестры Брижитт. Его родители содержали маленькую хижину Бюлежох-Хютте (la Bullejoch-Hutte), расположенную в одном из наиболее красивых уголков Доломитов между Патернкофель, Цвёльфер и Секстенер Ротвальд.
Для Даниэля вершина Цвёльфер была мечтой. Он мог сидеть часами на скамейке перед хижиной, восхищаясь вертикальными скалами.
Перед моим отъездом на Манаслу Даниэль уже просил меня своди; его на эту вершину. Я все водил его за нос, говоря, что придется подождать, когда он немного подрастет. И вот теперь он снова передо мной и умоляет взять его с собой на вершину Цвёльфер. Он смотрит на меня своими широко раскрытыми глазами. Ну, как отказать мольбе этого ребенка?
Через два дня, впервые за многие недели, с веревкой у пояса, я оказался готовым пойти в горы. Мы поднимаемся по классическому пути на вершину Цвёльфер. Я счастлив видеть, что Даниэль двигается скалах в полной беспечности, но наблюдаю за ним очень внимательно На вершине во взгляде мальчика - радость; он не говорит много, берет меня за руку, чтобы поблагодарить.
Вечером в хижине я чувствую себя ожившим. Возможно, отказаться от всего - это не решение, ведь это не воскресит мертвых. Горы не станут ни лучше, ни прекраснее, если я не пойду на них больше. Они не могут быть в ответе, они сами — только застывшая история земли.
Восхождение с Даниэлем на Цвёльфер вывело меня из моей летаргии. Я начал бегать, нагружаться до пота, чтобы войти в форму. В школе скалолазания я осторожно, почти со страхом начинаю лазать на трудных скалах. Я делаю переходы, дыша полной грудью. Ощущение счастья жизни вернулось, я пережил кризис. Я не мог дольше оставаться в снежной яме на склоне Манаслу. Даниэль вывел меня оттуда.
Несколько недель спустя новый проект, новая авантюра с другом возникнет из моей жажды действия.
В августе 1991 года пришло желание реализовать с альпинистом высокого уровня дерзкий, давно задуманный проект: последовательно пройти чисто ледовый и чисто скальный маршруты на двух стенах вершин, географически удаленных друг от друга. Расстояние, их разделяющее, будет преодолено на велосипедах, как во времена начала альпинизма, когда автомобиль еще не был обычным средством передвижения.
Северная стена Ортлера протяженностью 1400 метров является наиболее длинной и трудной ледовой стеной восточных Альп. Это первая часть программы. Северная стена Сима Гранде - один из наиболее крутых скальных маршрутов в Доломитах, составляет третью часть программы. Первая вершина находится в западной части южного Тироля, а обелиск де Тре Сима - на крайнем востоке этой области. Между ними расстояние в 247 километров от Сульдена до Холленштейна (или Ландро).
Надо уложить три составные части в один день, вернее, сутки: 24 часа. Таков план. Решается ли уравнение 1400+247+550=24 часа?
Я вынашивал эту идею в течение двух лет, подсчитывая пересчитывая графики восхождений на две стены и промежуточного велопробега. Я никому не говорил об этом. Интересные идеи стали редкими в Альпах, почти все уже освоено. Бывает, что кто-то позаимствует твою идею и реализует ее вместо тебя.
Однажды в хижине Валентини у перевала Селла я встречаю Ганса Петера Эйзендля, моего компаньона по связке в прежние годы трудных маршрутах. По секрету я рассказываю ему о своих замыслах и говорю, что хотел бы осуществить его с ним. Он дал мне высказаться и долго молчал. Наклонив голову набок, он размышлял. Наконец, я увидел как заблестели его глаза. Его быстро охватывает энтузиазм, так как ясно, что проект стоит того, чтобы быть реализованным, но контрольное время не кажется ему уж очень реальным.
Вскоре я, возвращаясь с восхождения по южной стене вершины Тофано ди Розе, поднялся на машине по ущелью Гадерталь де Педероа Здесь, в кабаре Рената обычно встречаются восходители, спустившиеся! вершин центральных Доломитов. Я сажусь за общий стол рядом велосипедистами, выпившими графин вина, скалолазами и гидами, которые обсуждали свои маршруты и известные им проекты. Вдруг принялся рассказывать о рейде Ортлер - Сима Гранде. За столом воцарилось молчание, альпинисты внимательно прислушались, взяли к заметку и задумались. Когда я вернулся домой, мне стало стыдно, что проговорился, лучше было бы помолчать. Мне показалось, что надо идти на маршрут как можно быстрее, иначе его пройдут другие.
В этот же вечер я позвонил Гансу-Петеру по телефону. Я признался в своей наивности, и он ответил: «Ты прав, надо поторопиться, но прежде надо потренироваться на велосипедах».
Вторая часть нашего проекта, действительно, менее всего обеспечена; мы опасались, что не сможем проехать в нужном темпе такое расстояние. На тренировки мы потратили две недели, совершенствуя нашу технику и физическую форму.
Дождавшись подходящей погоды мы поднялись в хижину Таварета к подножию северной стены Ортлер. Полные доверия и уверенности мы улеглись в 9 часов, чтобы немного отдохнуть. Но было не до сна, как всегда перед выходом. За полчаса до полуночи, когда пришел момент собираться и выходить, нервозность пропала. Мы выпили по кружке чаю, надели страховочные системы и каски. Мы покидаем хижину в час привидений. Снаружи - темная ночь, только лучи наших налобных фонариков разрезают темноту.
В течение первого получаса мы траверсируем подножие и переходим к стене. Надеваем кошки. Идем друг за другом. Веревка в этот момент остается в рюкзаке. Нижнюю часть стены проходим свободным лазанием, чтобы не тратить времени на страховку.
Относительно холодно, но камешки все-таки свистят в ночной тишине. Это небольшие камни, но если хоть один нас заденет, удар будет сильным, даже слишком. На этом склоне, как и везде безопасность обеспечивается прежде всего скоростью передвижения. Опасность особенно велика в нижней половине стены, которая пересекается в центре траекториями лавин: здесь, как в воронку, собирается все, что падает сверху. Опасность здесь велика, так как нет возможности уклониться в сторону.
В середине стены путь преграждает вертикальный взлет льда длиной в 50 метров. Предыдущие восходители обычно обходят это место слева или справа, но в эту ночь с обеих сторон часто падают камни. У нас не было другого выхода, только пересечь прямо снизу вверх этот висячий ледник. Выше этой подушки мы будем в безопасности. Мы связал» веревкой. У нас было всего четыре скобы для ледовой страховки. Две мы уже укрепили у подножия, чтобы иметь надежный узел страховки. Я вбиваю передние зубья кошек в лед и энергично вбиваю в твердый лед выше себя два ледоруба. Так я лезу метров десять, забиваю еще одну скобу для промежуточной страховки, защелкиваю в нее карабин и пропускаю в нее веревку. Прохожу еще десять метров.
Осталась лишь одна ледовая скоба, необходимая для верхнего узла страховки. Предплечья уже болят, и нужно остановиться, чтобы снять судороги. Я опускаю руку и протягиваю ее к последней скобе на поясе Но в тот момент, когда я хватаю ее рукой в толстой рукавице, скоб: выскальзывает и исчезает в глубине: тик, тик, тик, ушла! Я ругаюсь, как ломовой извозчик. Ганс-Петер глядит на меня снизу скептически. Л вбиваю в лед оба ледоруба и набрасываю кольцо тонкой веревки Соорудив таким образом хрупкий и проблематичный верхний узел страховки, я принимаю напарника. Когда он поднимается ко мне, у нас снова три скобы. Ниже нас 600 метров свободного падения в пустоту, выше — еще 30 метров ледяной вертикали.
Чтобы загладить свою вину, я остаюсь ведущим в связке следующей длине веревки. Лед оказывается особенно хрупким, непрерывно откалываются осколки льда и с треском уходят вниз. Иногда я слышу, как они ударяются о каску Ганса-Петера. Несмотря на хол пот течет по моему лбу, попадая в глаза. Мрачные мысли приходят голову: что произойдет, если сейчас клюв моего айсбайля (молотк ледоруба) сломается? Мне страшно, но я продолжаю лезть, и выходим, наконец, на вершину ледяного гриба. Далее склон не такой крутой, и напряжение сменяется расслаблением. Эти минуты трудно описать, невозможно забыть. Мы прошли ключевой участок, ничто больше не должно было нас останавливать. Внутреннее напряжение немного ослабло, но ненадолго.
После нескольких десятков метров одна моя кошка начала болтаться и удерживалась на ноге только благодаря тонкой страховочной веревке. Кошка отошла от подошвы, как это бывает, когда она сломана. Внимательный осмотр показал, что винт, который регулирует длину кошки, исчез. Эти кошки у меня новые, и я никогда бы не подумал о необходимости проконтролировать этот винт перед выходом. Намного выше наката льда мы снова были бы в опасной ситуации, но если я буду без кошек, нам придется рубить ступени долго-долго, как это делали на Гроссглюкнер первые восходители идущие по кулуару Палавессини. Это потребует времени и сил, срывая наш график, угрожая успеху и даже, возможно, нашей безопасности.
Я принимаю Ганса-Петера и рассказываю ему о своей беде. К счастью этот человек обладает спокойствием, рассудительностью и опытом. Он осматривает кошку, поворачивет ее во всех направлениях и находит способ скрепить две части кошки с помощью тонкой веревочки. Эта мелкая починка позволяет нам благополучно закончить восхождение на наиболее высокую вершину южного Тироля - Ортлер, высотой 3902 метра.
На вершине мы были в четыре часа утра, с позданием на один час по отношению к графику. Мы делаем несколько фотографий и спускаемся обычным темпом по нормальному пути в сторо Пейер-Хютте (ver la Payer Hutte). На спуске я не могу привыкнуть к темноте и, шагая вперед, постоянно оступаюсь. Конечно, на вершине мы сменили батарейки в наших фонарях, но, когда я включил свой, нить в лампочке сгорела от короткого замыкания. Мой фонарь не работал. Гансу-Петеру пришлось освещать своим фонарем путь для нас обоих. Я испытал облегчени когда, наконец, наступил рассвет. После 2000 метров спуска мы прибытн в Сульден; колени у нас дрожали.
Здесь нас ожидали друзья. Среди них Генри Суммерер, гид Доломитам из Зесто и Ганс Баумгартнер из Пфальцена вблизи Брюнекг. оба хорошие велогонщики. Они, должно быть хотят открыть для нас путь через южный Тироль: за их спинами мы будем защищены от ветра Эта хорошая идея оказалась не слишком для нас полезной, так как ни я, ни Ганс-Петер не владели техникой пелетона. Я боялся въехать в заднее колесо ведущего и мне казалось, что вот-вот упаду. Перед началом пробега в 247 км мы доверили наши ноги Рене Мауреру, моему другу-массажисту, съели несколько бананов, выпили много чая и, наконец, отправились в Холленштайн (или Ландро), расположенный между Кортиной и Доббиачо (Dobbiaco).
Сначала путь идет вниз, потом умеренно поднимается. На ровных участках я пытаюсь спрятаться от ветра за спиной ведущего. Конечно наши друзья увлекают нас, и мы едем в повышенном темпе, но лучше бы нам самим задавать скорость. Так, несмотря на несколько остановок дд массажа, у нас заболели спина, плечи и запястья. После 8,5 часов езды ю велосипедах в городке Шлюдербах (или Карбонин) мы увидели наконец, цель 24-часового рейда - массив Тре Симе, прекрасно освещенный заходящим солнцем. Но, чтобы попасть к поднозйсеверного склона вершины Сима Гранде и начать наше вторе восхождение, мы должны еще подняться на 900 метров по высоте по прогулочной тропе. Когда после пройденных 247 км на велосипеде пытался сделать первый шаг, я закричал от боли. Я думал, что не смогу больше управлять ногами. Ганс-Петер чувствовал себя не лучше.
После короткой остановки мы все-таки начали подниматься по тропе и даже обычным для этого маршрута темпом, что не было хорошей идеей, так как ноги мои были свинцовыми. Хотелось растянуться на земле и отдохнуть. Но время торопит. Гиды туристических походов отводят на прохождение этого участка 3 часа, но нам удалось пройти его почти за час. К 18:30 мы были у подножия сильно нависающего склона Сима Гранде, собираясь выйти на маршрут, открытый в 1933 году Эмилио Комиси (Emilio Comici) и Анжел о Димеем (Angelo Dimai). Если с наиболее нависающего участка сбросить конец длинной веревки вниз, он коснется земли в 20 метрах от подножия. Технически этот путь, пройденный свободным лазанием, то есть без использования крючьев в качестве точек опоры, имеет седьмую категорию трудности.
Здесь нас также ожидали друзья, среди них, конечно, моя жена Брижитт. Они принесли нам веревки, мягкие туфли и страховочные системы для скалолазания. Мы были в пути уже 19 часов. Наши организмы были обезвожены, тела выжаты, как лимоны. Нашу жажду трудно утолить. Мы пьем, едим бананы, с трудом проглатываем несколько кусочков калорийного печенья. Ганс-Петер говорит: «Я не очень уверен, что смогу еще лазать». Мы осматриваем стену. Она бывает освещена только ненадолго во второй половине дня. Сейчас она уже в тени, и ее обдувает холодный ветер. Видимость сохранится еще в течение двух или трех часов. Позже придется лезть в темноте, освещая себе путь фонарями. Во второй раз наиболее интересные составляющие нашего проекта, то есть два восхождения, мы должны делать практически не видя пути.
Первые две длины веревки мы поднимаемся очень осторожно опасаюсь судорог, которые уже чувствуются, значит, лучше передохну в местах страховки. Ганс-Петер и я не скрываем свои проблемы друг друга. Это нас поддерживает и как бы подталкивает наверх, как если бы из нашей взаимной слабости мы черпали новую энергию.
Здесь, на северной стене, нужны другие усилия и движения. В работу включились другие мышцы, не те, которые крутили педали. Мь постепенно нашли наш обычный ритм движения. Но вот моя рука начинает опухать прямо на глазах. Это результат удара ледышки во время восхождения на Ортлер. Боль все возрастает, но лучше о ней не думать.
Угроза холодной ночевки на этой нависающей стене торопила ни больше, чем принуждение уложиться в 24 часа. Как здорово, что рядом со мной был Ганс-Петер, истинный артист на скалах. Несомненно, лучшего напарника для этого проекта нельзя и пожелать: превосходный скалолаз, гибкий как кошка, он последовательно проходит участки б видимых усилий.
До наступления полной темноты мы проходим технически сложную часть стены, 300 метров нависающих скал, и оказываемся в месте называемом «бивуаком итальянцев». Остальная часть стены - это тонка система расщелин и каминов. При слабом свете фонарей мы наощупь ищем зацепки. Проходим длинные участки без промежуточной страховки, так как в темноте не находим крючьев. Но мы уже знаем, что холодная ночевка не неизбежна. Ничто не может нас больше задержать, и в 23 часа мы - на вершине.
Мы позволяем себе отдохнуть только три минуты и быстро - пускаемся по нормальному пути на южном склоне, где всего несколько участков третьей категории трудности и очень много следов предыдущих восхождений.
В альпинистских кругах часто возникают дискуссии о смысле и пользе проектов, подобных нашему «рейду». Я бы сказал, что они не имеют ни смысла, ни пользы; они не делают вклада в прогресс альпинизма, но они и не тормозят его развитие. Определенно, речь идет лишь об испытании отдельным человеком своей воли и своего собственного тела. Каждый восходитель и скалолаз постоянно себя спрашивает, достиг ли он пределов своих возможностей и может ли он идти немного дальше. Между Ортлером и Тре Симе мы стряхнули с себя наши оковы еще раз, но не последний.
Желание совершенствоваться, превзойти самого себя глубоко укоренилось в человеческой натуре. Это и было нашей мотивацией. Вначале ничто не указывало на то, что этот проект можно реализовать. Что в результате мы это совершили, и ничего больше.
В завершающий, последний час нашего движения я должен был изо всех сил бороться, чтобы не потерять собранности, концентрации внимания. Развязавшись, мы прыжками, как по лестнице, спускались по нетрудным скалам, бежали по осыпи. В 23.50 мы вышли на тропу между приютами Оронцо и Лаваредо (Auronzo et Lavaredo). Через четыре минуты мы были у дверей хижины.
Еще через час я полностью отключился!

XII. Возвращение на Эверест

Спустя год после трагедии на Манаслу я не стал нечувствительным к смерти моих друзей, но примирился сам с собой. Появилось желание сделать новую попытку восхождения на Эверест с севера. Тибетский склон всегда меня гипнотизировал, и я полагал, что если обстановка будет благоприятной, я смог бы спуститься на лыжах. Норбер Жоос также был «болен» Эверестом и, как три года назад, согласился меня сопровождать.
Для упрощения организации поездки мы присоединились к экспедиции немецкого альпинистского клуба le Deutsche Alpenverein (DAV), руководимой Зижи Хупфауэром, немецким альпинистом высокого уровня. Зижи уже поднимался на Эверест в 1978 году и имел в своем активе еще четыре восьмитысячника: Манаслу, Шиша Пангма, Хидден Пик и Броуд Пик. Агентство «Summit club» занималось заказом авиабилетов, организацией доставки грузов, переездов и прибытием в базовый лагерь экспедиции DAV. Мы воспользовались общим базовым лагерем, но согласовали с руководством экспедиции, что на восхождении будем полностью независимы от немецкой экспедиции.
Норбер и я хотели бы взойти на Эверест в альпийском стиле, и, конечно, не пользуясь кислородными аппаратами, а имея лишь минимум снаряжения, поднимая без посторонней помощи палатки для высотных лагерей и не используя закрепленные веревки - перила. Я придавал большое значение стилю: если я восхожу на гору, все должно быть чисто, лояльно, и без вреда или разрушения для самой горы.
Мы выехали из Катманду на джипах и грузовиках, на которых лежал в общей куче наш багаж, и мы достигли непало-китайской границы у маленькой деревни Жангму (Zangmu). Здесь множество китайских функционеров в различных зеленых и черных мундиров обрушились на нас. Невозможно было понять, кто и что делает: кто военный, а кто таможенник. Кто бы они ни были, они не прекращали нас мучить часами, переворачивая наши вещи вверх дном, перерывая наши мешки и баулы. После этого они откладывали наши бумаги в сторону и возвращали нам проездные документы, чтобы через час снова вернуть к их рассмотрению.
В этой дыре, затерянной на краю света, мы стали мишенью для произвола нелепой бюрократии. Были ли мы диверсантами для их каждодневной жизни и обычного хода вещей? Можно сказать, что они хотели нам продемонстрировать, что без них мы, бедные заблудившиеся иностранцы, не сможем сделать и шага в направлении своей цели. Оки хотели бы руководить всей операцией и всячески тормозили, «вставляя палки в колеса» под предлогом своей национальной ответственности...
Во второй раз я был в стране моей мечты, Тибете, но страна показалась мне совершенно другой. В 1978 году все было для меня новым и волнующим. Теперь мне пришлось выдерживать в бессилии агрессию функционеров. Нам представили, наконец, офицера связи и переводчика, но они и не пытались ускорить процедуру, и мы оставались на границе без продвижения к цели в течение двух дней. Конечно, и этот раз Тибет оставлял у меня плохое впечатление.
Функционеры пролистали мои книги, страницу за страницей, вырвали все портреты Далай-Ламы, так как они были запрещены в Китае, и, следовательно, на территории Тибета. Это следствие религиозной чистки в процессе культурной революции, проведенной в Китае Мао Дзе Дуном в 1965-1969 годах.
В последующие дни мы, громыхая ехали по пыльной каменистой ели грязной дороге и даже преодолевали высокие перевалы по крутым подъемам. После двух дней пути мы попытались немного отдохнуть для акклиматизации. Но в этой стране, где, как предполагалось, мы могли полечить определенное душевное равновесие, наше моральное состояние было испорчено тем, что можно было реально увидеть. Мы проходили рядом с тибетскими храмами, разрушенными в процессе «культурной революции».
С фальшивой наивностью я спрашивал нашего офицера связи: «Что произошло? Почему эти здания разрушены?». Прямо глядя на меня, как если бы он бил очевидцем, офицер ответил: «Несколько лет назад здесь произошло сильное землетрясение».
Религиозная чистка в Тибете уничтожила за 4 года 90% священных мест, 6000 монастырей и памятников богам. Неисчислимы страдания, физические и моральные, тибетцев, многие тысячи которых просто погибли в тюрьмах. Миллион двести тысяч тибетцев погибло при бомбардировке столицы Лхассы и других поселений в 1958-1959 годах. Настоящую войну и оккупацию вел Китай в маленьком буддистско-ламаистском государстве Тибета. При этом нарушения прав человека были особенно зверскими.
Высшее должностное политическое и религиозное лицо Тибета - Далай-Лама, 7 марта 1959 года удаляется вместе с более чем 100,000 своих сторонников в Индию. Там он создает правительство в изгнании и живет с тех пор в Дхарамсале. При вручении ему Нобелевской премии мира в 1989 году Далай-Лама сказал: «Власть, которая держится на оружии, недолговечна. В конечном итоге торжествует любовь человечества к истине, справедливости и демократии».
В наши дни Далай-Ламу принимали как почетного гостя почти во всех странах мира. Он неустанно рассказывает по всему миру о страданиях своего народа и о своей надежде, что придет день, и народ будут возвращены мир и свобода. Далай-Лама увещевает каждого поехать в Тибет и убедиться на месте в бесправном положении своих сторонников. В 1998 году делегация американских политиков отправилась в Тибет с инспекцией, но в тюрьмы ее не допустили пол предлогом, что заключенные будут ментально потрясены после контактов с западными людьми.
Я познакомился с этим спокойным сияющим человеком в 1997 году в Брикзене (Brixen ou Bressanone). Он приехал с визитом в южный Тироль за информацией о функционировании автономии нашей маленькой области внутри Италии. Луи Дюрнвандель дал обед в честь Далай-Ламы в почетном зале Финстер-Оберж в Брикзене. Я рассказал ему, как китайские таможенники в 1992 году вырывали его портреты из книг, которые предоставили мне тибетские гиды, но спустя несколько лет (в 1996 году), я нашел на вершине Эвереста его фотографию, которую занесли туда шерпы. Он остановил на мне свой сияющий взгляд и мило улыбнулся. И ничего больше. Но он понял, что в моем лице имеет своего давнего сторонника.
Мы прибыли в базовый лагерь морально и физически измученными Мы лишком резко поднимались до высоты 5,000 метров и не проделай как обычно, треккинг, который постепенно обеспечивает необходимую акклиматизацию. Мы тяжело переносили также страшную летнюю жару Тибета.
Джипы и грузовики с грохотом уехали вниз, увозя с собой плохие воспоминания о прошедших днях. Я смотрел им вслед, когда исчезали в пыли дороги, и сразу почувствовал себя освобожденным, предоставленным самому себе и на свою собственную ответственность. Мне были симпатичны веселые тибетцы - погонщики яков, с волосами, заплетенными в косички и перевязанными красными ленточками. На всей территории оставалась лишь одна медицинская машина спасательной службы. Это единственный контакт с внешним миром. Теперь мы зависим только от своих возможностей и состояния природы. Мы у начала второй попытки подняться на Эверест.
Впервые я был связан с экспедицией, смыслом которой был коммерческий интерес. Члены экспедиции, похоже, даже не знали друг друга, но каждый «купил билет» на Эверест. Мы с Норбером только летели вместе со всеми в самолете, вместе приехали в базовый лагерь и теперь жили рядом; но в остальном были совершенно независимы.
Площадка базового лагеря у тибетского склона Эвереста очень маленькая, палатки расположены близко и на виду друг у друга. Мы ощущали атмосферу общей нервозности и догадывались, что состав группы не был оптимальным.
Базовый лагерь размещался в узком месте, покрытом песком, похожем на высохшее озеро. Поверхность площадки была сильно изрезана ручьями, вытекающими из ледника Ронгбук. Общий пейзаж вокруг - суровый и пустынный. Только яки, угрюмые и выносливые в работе, еще находят здесь себе пищу. Без этих сильных животных нельзя обойтись при транспортировке грузов в передовой базовый лагерь на высоту 6400 метров. У нас было достаточно времени наблюдать, как тибетцы уводят яков с собой при перемещениях, используя их как вьючных животных и как средство существования. Самки яков, которых называют «наки», дают 2-3 литра молока в день. Из молока делают масло, которое в условиях лагеря быстро становится прогорклым, но этому вкусу привыкают. Соленый чай с маслом яков составляет основную пищу в этих краях. Масло из молока яков используют качестве горючего в маленьких лампах в монастырях и гомпах Высушенный навоз яков часто является единственным видом топлива, и большая часть одежды, ковров и покрывал изготавливается из шерсти яков.
В контрасте с этим примитивным окружающим пейзажем мы оказались внутри группы, путешествующей и организованной через выбор по каталогу. В группе не было общего настроения, как бывает в команде, а был эгоизм в чистом виде. Каждый думал только о себе или хотел навязать собственные взгляды. Один за одним они приходили к нам, ко мне и Норберу, чтобы рассказать о своих личных проблемах, выманить у нас хитрости, советы, как подняться на такую высокую гору. Самое плохое состояло в том, что немногие из них действительно доверяли руководителю экспедиции Зижи Хупфауэру, лучшему немецкому альпинисту-высотнику. Зигфрид очень старался помочь каждому участнику, но, поглощенный их личными просьбами протестами, не смог контролировать каждодневную ситуацию, для чего требовался скорее педагог, чем начальник экспедиции.
При восхождении на восьмитысячник первостепенно по важности чтобы каждый претендент взойти на вершину был бы альпинисте выносливым, очень опытным и, особенно важно, автономны*! Невозможно привести на вершину клиента в обычном смысле слова, к; это согласовывается заранее с гидами во время подписания контракта так как начиная с некоторой высоты, каждый полностью занят COD своими проблемами и не может больше брать на себя ответственность

более слабого партнера. С этой точки зрения «командный дух», как свойство, может проявляться только на нижних склонах горы, далее, то есть выше, каждый должен быть готовым действовать самостоятельно, в одиночку. В коммерческих экспедициях трудно заранее знать реальные возможности клиентов.
Погода была очень плохой в весенний предмуссонный период 1992 рода. Из нашей палатки мы часами наблюдали падающий снег на фоне толстой завесы облаков. Мы знали, что на гребнях Эвереста нас ждет огромная толщина слоя свежего снега, и что нельзя выходить наверх из-за лавинной опасности. Но в базовом лагере большая часть альпинистов не имела достаточно выдержки и спокойствия, чтобы подчиниться требованиям природы. Они хотели идти и достичь вершины в любых УСЛОВИЯХ. Они оплатили это, и перспектива возвращения без вершины в кармане была для них невыносимой.
Чем ближе была дата окончания периода, в который нам разрешалось восхождение, тем более четко возникала внутри группы DAV губительная мысль: «Почему не поднимаются шерпы? Если погода поправится, мы не сможем этим воспользоваться, так как наверху не будет ни навешенных веревок, ни кислородных баллонов».
Тщетно мы проповедовали терпение: успех не берется силой или принуждением, особенно, на Эвересте. Нельзя в этих условиях посылать людей в верхние лагеря. Но альпинисты экспедиции DAV отвечали, что, в конце концов, шерпы получают оплату за эту работу.
Часто во время коммерческих экспедиций к шерпам относятся как к машинам, их эксплуатируют и иногда втягивают в опасные ситуации. Послушными они становятся, когда их заманивают деньгами: в одной экспедиции шерпа может заработать столько денег, сколько крестьянин за целый год. Сверх того шерпы услужливы по натуре, частично по религиозным причинам, и многие готовы безропотно участвовать опасных выходах. В результате только на склонах Эвереста погибло 4 человек шерпов.
В экспедиции DAV также не обошлось без несчастий с шерпами Колонна сильно груженых шерпов оказалась в полуденное время под ярким солнцем на лавиноопасном склоне. Произошло неизбежное: подрезанный снежный склон сошел лавиной, которая задела часть группы. Одного шерпа перебросило через серак вниз на тридцать метров. Тяжело пострадав, он остался живым только благодаря тому, что, по счастливой случайности, приземлился в глубокий мягкий снег. Два других шерпа удержались на закрепленной веревке, но повредили руки до костей. Эти шерпы были посланы наверх, чтобы пробить трот, установить верхний лагерь, обеспечить его всем необходимым для клиентов коммерческой экспедиции DAV.
Пострадавшие шерпы с большим трудом были спущены передовой базовый лагерь, а оттуда транспортированы на яках в нижний базовый лагерь. Но там не было на месте джипа для перевозки их в госпиталь: китайский офицер связи уехал на нем на личную экскурсию После двух дней ожидания и бесполезных страданий шерпов повезли госпиталь - новый мучительный переезд в течение 2,5 дней...
Несмотря на плохую погоду, мы, Норбер и я, во второй попытке поднялись до 8000 метров. Это немало, но восхождение на самую высокую гору мира на этой высоте только начинается. Мы уже были по пути к вершине, но нам пришлось отказаться от восхождения, так к силы, воля и желание были истощены в связи с огромным количеств свежего снега.
После неудачи на высоте 8000 метров, разочарованные и обманутые, мы собрали палатку в базовом лагере и отправились в Лхасу, где нам предстояло выдержать культурную программу. Настроение было на нуле, и хотелось поскорее вернуться в Европу. Однако мысли о поражении скоро перестали нас мучить, ведь и безуспешная попытка увеличивает опыт и может глубоко врезаться в память. Когда я был еще очень молод, я намечал себе высокие цели и хотел их достичь во что бы то ни стало, был готов пойти на любой риск, лишь бы достичь вершины. Я считал, что наградой за усилия и рвение будет «победа». С годами моя точка зрения становилась все более богатой оттенками и более спокойной. Теперь настроение, обстановка и моральное состояние во время восхождения для меня важнее, чем достижение вершины. Когда спонтанно мне приходит на ум воспоминание о какой-нибудь моей экспедиции, это не всегда одна из успешных экспедиций, завершившихся достижением вершины. Перипетии человеческого поведения, манера преодоления непредвиденных осложнений, предотвращение аварий из-за своей собственной оплошности и безграничная радость в случае благоприятных обстоятельств и непредвиденных удач - вот о чем вспоминается чаще, чем о маршрутах, совершенных в хорошую погоду и строго по заранее намеченному плану. Огонь, который теплился внутри экспедиции DAV уже в базовом лагере северного склона Эвереста, в Катманду разгорелся до масштаба пожара. Участники экспедиции связались по телефону со своими адвокатами в Европе и начали судебный процесс против фирмы «Summit club» и немецкого альпинистского клуба DAV. Претензии предъявлялись разнообразные: не предоставлено обещанное по контракту, недоиспользование шерпов, неправильная тактика, плохой руководитель экспедиции. Но обвиняющие не сообщали, что весной 1992 года из-за плохих погодных условий ни одна экспедиция на северном склоне Эвереста не была успешной. Им не приходило на ум, что их собственное эгоистическое поведение усугубляло ситуацию. Не получив каникул, о которых мечтали и которые выбрали по каталогу, участники экспедиции хотели вернуть свои деньги.
Суды и адвокаты спорили в течение двух лет. Обе стороны просили меня быть свидетелем. Норбер и я были удовлетворены нашим взаимодействием с организаторами, я был поэтому скорее на их стороне. Однако я отказался засвидетельствовать это по одной простой причине - DAV и "Summit club" не извлекли никакого урока из злосчастного опыта 1992 года и запланировали ту же экспедицию на следующий год, которая, конечно, также не была успешной.
Только после второй безуспешной экспедиции, организованной по коммерческому принципу, этот проект восхождения на Эверест с севера был исключен из каталога фирмы-организатора.
Даже самый лучший гид в мире не может сплотить разрозненную толпу эгоцентричных альпинистов, которые сильно тренировали себя дома и заплатили огромную сумму, чтобы их завели на вершину. Многие думают, что с помощью чека они купили себе билет на высоту 8000 метров.
В 90-е года несколько коммерческих агентств, специализирующие в области зарубежного туризма включили Эверест-проект в свой список обычно организуемых поездок, превратив самую высокую гору в ярмарку тщеславия, а маршрут - в избитую тропу. В базовом лаге сидели звезды прессы, обеспеченные не только кофеварками совершенными счетными устройствами, но и средствами последних выпусков. В Европе и Америке можно было связаться напрямую и в любой момент с участниками последних подвигов на горе.
Есть намерение оборудовать стационарный базовый лагерь для восхождения на Эверест с непальской стороны. В предмуссонный период, то есть в марте-апреле-мае, непальское правительство может разрешить 20-ти экспедициям, и почти 500 альпинистов могут располагаться лагерем у подножия ледопада Кхумбу. Капитальное здание имело бы размеры большого отеля. Если подумать, что на южном седле, расположенном на высоте 8000 метров могут одновременно оказаться 5 экспедиций, тогда следовало бы построить также несколько высотных лагерей типа семейных домов. Таковы проекты коммерческих предпринимателей, прикрываемые экологическими одеждами.
Действительно, Эверест превратился в свалку отходов на самой большой высоте. На южном седле разорванные полотнища палаток хлопают на ветру, и сотни пустых кислородных баллонов свидетельствуют о попытках, успешных и безуспешных, понизить высоту Эвереста до своего собственного уровня. В 1998 году корейский альпинист-любитель взошел на Аннапурну. Шерпы обезопасили маршрут, покрыв гору перилами. В день восхождения его сопровождали двое шерпов, держа его на веревке и находясь непосредственно рядом, третий шерпа шел сзади и нес в рюкзаке кислородные баллоны, которые подключали к маске корейца. С 1953 года, после восхождения Эдмунда Хиллари и Норгея Тенцинга, на Эверест взошли более 1000 раз, из которых более половины приходится на 1991-1998 годы, но не более 60 восходителей сделали это, не пользуясь кислородными масками. Если бы использование во время восхождений кислородных аппаратов было бы запрещено международным сообществом, озабоченным оздоровлением экологии, то спокойствие бы вернулось на поле ярмарки у склонов Эвереста, а поставщики и продавцы иллюзий освободили бы место подлинным альпинистам и спортсменам.
Я был глубоко огорчен катастрофой в коммерческих экспедиции организованных менеджерами альпинизма Робом Холлом и Скотом Фишером. Хотя оба и были профессиональными гидами, оба поплатились своей жизнью. Гиды, достойные этого звания, не обещают «крышу мира» в обмен на 60 000 долларов. Я оставляю свое сочувствие обессилевшим шерпам и обманутым клиентам, навеки оставшимся там.
Когда в 1992 году я уходил от Эвереста, не достигнув его вершины, я чувствовал, что принял правильное решение, и это увеличивало мою уверенность, что я снова приду сюда, только бы хватило терпения выждать благоприятный момент.

XIII. Марафон на Сервене

До какой степени усталости можно довести свой собственный организм? Каковы мои пределы? Этот вопрос может показаться абсурдным, но меня он мучает несколько лет. Рейд Ортлер - Сима Гранде показал, что ответ связан с состоянием сознания так же, как с физической формой.
Сервен - наиболее знаменитый пик в Альпах, по своей красоте он не уступает Серро-Торре с Патагонии, Ама-Даблам и Мачапучаре в Гималаях и Шивлингу в северной Индии. Сервен возвышается над деревней Церматт, швейцарской деревней без автомобилей, в центре кантона Валей. Когда выходишь из здания вокзала, то в нескольких метрах справа открывается весь склон Сервена, вид, который так часто представлен на почтовых открытках.
Юношей я мог только мечтать об этой удаленной горе, конечно, недосягаемой, с ее четырьмя гребнями, зловещей северной стеной, вытянутой вершинной башней, которые привлекают каждый год тысячи альпинистов. И я начал с Доломитов, которые были видны от дверей отцовской фермы.
Мне только что исполнилось 19 лет, когда я вместе с другом и напарником по связке Вернером Байкиршером отправился в Церматт на его машине. Мы были молоды и неопытны, но имели мужество и жаждали действия.
Классический маршрут на вершину по гребню Хёрнли был для нас малопривлекателен: это маршрут третьей категории трудности. Мы много читали о трех классических северных стенах: Эйгер, Гранд Жорасс и Сервен. Стена Сервена считалась менее трудной, менее открытой бурям, чем Эйгер, и не такой крутой, как Жорасс. Мы считали себя созревшими для северной стены Сервена.
Несмотря на отсутствие опыта прохождения больших компактных стен западных Альп, мы без проблем пробежали темную, погруженную тень стену, пока небольшой случай, уже под вершиной, не охладил наш пыл, так как мог обернуться катастрофой. Перед самым выходом на вершину мы, поднимаясь по камину, сильно забрали вправо; здесь висела старая веревка. Я говорю Вернеру: «Бесполезно делать страховочный пункт, я просто пролезу вдоль этой веревки». Я вылез наверх, и кровь моя похолодела в жилах: веревка, на которой я себя подтягивал, очевидно, упала с гребня Хёрнли (de Parete du Hornli), ее конец вмерз в снег на глубине 20 сантиметров, и одного резкого рывка было бы достаточно, чтобы вырвать ее из этого мертвого плена. Мы были на волосок от страшного срыва на глубину 1000 метров вдоль северной стены, и никто не смог бы объяснить, что произошло с нами на самом деле.
С этого дня я опасаюсь оставленных веревок и крюков, которые я не закрепил сам.
Когда мы были на вершине Сервена, было уже поздно, и мы сполна насладились прекрасным зрелищем заката солнца, который окрашивает в розовый цвет ледники Валея. Самонадеянные и беззаботные, мы не думали о спуске и в наступившей темноте решились на спуск по гребню Хёрнли, выхода на который мы не знали. Мы отклонились слишком далеко по восточному склону и не попали на бивуак в хижине Сольвай (Solvay) и до самого рассвета пытались наладить спортивные спуски, которые оказались безуспешными.
Мы, Вернер и я, были горды тем, что прошли северную стену Сервена - это был наиболее трудный маршрут из пройденных нами до сих пор. Но после него я невзлюбил давление рекламы, которой окружена эта скульптурная, хорошо очерченная вершина. Ее разрушенные гребни и разбитые тропы, толпы скалолазов под руководством несговорчивых гидов, и весь этот звон в Церматте вокруг Сервена действовали на меня отрицательно. Я систематически избегал возвращения на Сервен, даже если меня просили (два года спустя, когда я сам уже стал гидом) мои клиенты «сводить» их на Сервен. Я хотел уберечь их от разочарования и убеждал в том, что лучше направиться в изолированные уголки восточных Альп.
Но вот теперь, в 1992 году, я, тем не менее, возвращаюсь на Сервен, чтобы определить пределы своих возможностей. Я хочу испытать свой организм, дойти до предела своих возможностей и вписать свои достижения в магический отрезок времени - 24 часа. Более точно: пройти все четыре гребня Сервена за один день и за одну ночь. Этот проект я долго вынашивал и говорил о нем только с близкими друзьями. Необходимо было поддерживать в течение многих часов повышенный темп лазания вниз и вверх на высотах от 3500-4500 метров; и все должно складываться благоприятно, как части одной шарады: состояние горы, метеорологические условия, физическая форма, мотивация и, особенно, выбор компаньона.
Это Диего Веллиг из Брига в Валее - его я попросил сопровождать меня. Я познакомился с ним в 1989 году во время моей первой экспедиции на Эверест. Вместе мы спускались с Нанга Парбат в 1990 году. Он стал одним из моих хороших друзей. Альпинист высокого уровня - Диего, кроме того, знает Сервен наизусть; это, можно сказать, его родная гора. Он уже давно прекратил считать, сколько раз ходил вершину.
Конечно, Диего часто водит клиентов на Сервен, но он, противоположность многим гидам Церматта и Сервинии, не занимается своей работой гида только на Сервене. Для большинства же местных гидов маршрут «Рог» является важным источником дохода: восхождение по гребню Хёрнли стоит около 700 швейцарских франков, и некоторые гиды делают его дважды в день. Диего водит своих клиентов повсюду в Альпах и за рубежом. Для гидов - лифтеров Сервена наш проект является почти профанацией их священной горы.
Мы поднялись в хижину Хёрнли у подножия гребня того же названия. Сидели на деревянных скамейках террасы до 21 часа, наблюдая за игрой облаков, которые, казалось, указывали на приближение плохой погоды. Мы собираемся покинуть хижину через два часа и подойти к подножию гребня Цмутт (Zmutt), откуда должно начинаться наше хронометрированное восхождение. Мы ждем неопределенности до последней минуты и, наконец, выходим.
Траверсирование вдоль северного склона технически несложно, но хорошо, что со мной идет Диего, который знает на Сервене каждый камень. Луна спряталась за облаками, и стало темно, как в печке. Гребень Цмутт, конечно, наиболее красивый из четырех гребней Сервена, представляет собой большой классический скально-ледовый маршрут, категория трудности которого не превышает 5А. Для нас эта трудность была бы обычной, если бы мы не были обязаны экономить время. Но мы теряли дорогие минуты, стараясь сохранять равновесие при порывах встречного ветра, при котором даже на простых участках необходимо было оставаться бдительным.
Меня мучает мысль, что после прохождения первого гребня станет ясно, что проект в целом не будет успешным. Вблизи вершины мы еще не знаем, выпал ли наверху снег, или это только разрозненные хлопья, гонимые ветром, бьют нам в лицо. Мы пробегаем несколько метров, которые отделяют вершину итальянскую от вершины швейцарской, под ногами у нас толстый слой изморози.
Это могло бы усилить мои сомнения. Но вдруг неожиданно я становлюсь оптимистом. Я составил дерзкий план, я начал его выполнять, и сейчас не время размышлять и сомневаться. Никакого отступничества! Я отказываюсь даже допустить возможность поражения.
На спуске вдоль гребня Хёрнли нам навстречу тянется вереница налобных фонарей. Это первые связки группы, ведомой гидами. На Сервене гиды выходят рано и торопят своих клиентов. Они идут по маршруту, очищенному от камней, который гиды знают наизусть; помимо молний и лавин, гиды особенно боятся камней, спущенных верхними связками.
За многие годы «восхождения» с гидами на Сервен стали весьма популярными. Под предлогом, что ни одна гора Европы не столь вожделенна, как Сервен, гиды борются за клиентуру и рынок этот регулирует себя согласно закону спроса и предложения. С клиентами часто обращаются как с животными, ведомыми на высокогорные пастбища, иногда грубо и с обильной бранью.
После этого первого траверса через вершину мы устроили отдых в хижине Хёрнли, чтобы вдоволь напиться чая, так как особенно важно избежать обезвоживания организма. Я съел половину банана. После короткого отдыха мы побежали вдоль подножия восточного склона. Это было просто, но очень опасно из-за постоянной угрозы схода камней осколков льда с гребня Фурген (Parete du Furggen).
Когда мы поднимались вдоль этого гребня, было уже светло вертолет итальянского телевидения, с которого шла киносъемка, очень приблизился к нам, что было небезопасно, так как потоком воздуха нас могло сбросить с гребня. Все наши сигналы не могут убедить пилота оставить нас в покое. Винт вертолета сбрасывает на нас поток камней, который мы не можем даже услышать из-за гула мотора. Я изображаю пилоту свой «гнев и молнию», этому нахалу без зазрения совести и невежде в горах.
На середине гребня мы услышали страшный треск, похожий на удар грома. В 150 метрах от нас обвалилась башня величиной с дом; подняв облако пыли и распространяя запах серы, осколки скалы устремились вниз к подножию восточного склона, вдоль которого мы шли всего час назад.
Сервен — идеальный образец Альпийской вершины, по крайней мере, когда ею любуются издалека. Но вблизи, как и в случае многих Альпийских вершин, она оказывается разрушенной и непрочной громадой. Обвал башни напомнил мне, что Альпы имеют свое прошлое - это очень древние горы. Изрезанный, разрушенный, огромный зуб слава Церматта, эмблема Конфедерации, станет когда-нибудь только огромной кучей осколков.
Ключевой участок на гребне Фурген — это стена высотой 150 метров, вертикальный взлет, на котором трудно организовать страховку Срыв здесь был бы катастрофическим. Однако, облака побуждали нас идти быстро: на изолированном Сервене, на его открытых гребнях резкое изменение погоды, снежная буря, гроза могут привести к трагедии.
После гребня Цмутт мы запаздывали относительно предусмотренного графика, а гребень Фурген мы прошли на три часа быстрее, и теперь мы немного опережали график. Но темные облака, все более плотные, собираются на юго-западе. Мы меняем скалолазные туфли с гладкими подошвами на альпийские ботинки с шипами (кошками) и без задержки начинаем спуск по гребню Льва (Lion) в итальянскую сторону пограничной вершины.
Навешенные веревки и металлические цепочки обезопасили несколько сложных участков, и сразу на гребень Льва устремились массы плохо тренированных альпинистов. Было бы разумнее оставить гору в ее естественном состоянии. В хорошую погоду пробки при прохождении гребней Сервена вызывают нервозность и даже агрессивность. Особенно опасны могут быть грозы, когда молния распространяется вдоль металлических, хорошо проводящих предметов.
Диего и я обходили поднимающиеся вверх связки, не беспокоя их. Я удивлялся, видя, насколько преувеличенно они оценивают свои возможности. Можно понять, почему у спасательной службы и авиации Церматта много работы. Первое восхождение на Сервен 14 июля 1865 года окончилось катастрофой с четырьмя смертями. С тех пор со склонов Сервена спущено более 500 трупов.
Мы обходили на спуске группу под руководством итальянского гида, которая тоже спускалась по гребню Льва в направлении хижины Каррел (du refuge Carrel). Нас возмущает поведение гида, который агрессивным тоном непрерывно оскорбляет клиентов, грубо толкая их вниз. На лицах людей страх. Что это: боязнь горы или охранника?
Смелые люди, которые пришли на Сервен получить удовольствие испытывают только стресс!
Большинство клиентов, ведомых гидами на Сервен, сохраняют лишь смутное воспоминание о самой вершине. У них не остается даже немного времени, чтобы бросить взгляд на панораму с вершины, На последних метрах гид, имея в руках фотоаппарат клиента, нажимает два или три раза спуск затвора и начинает спуск, не останавливаясь на вершине. При возвращении в хижину - быстрое пожатие руки, и гид исчезает, уходя вниз или подсаживаясь за стол своих коллег. Клиент остается один без человеческого тепла и признания своих заслуг.
В хижине Каррел мы позволяем себе королевский отдых в течение 20 минут. Желания есть нет: одного банана и немного шоколада достаточно, но пить хочется много, много и без конца. Наша программа ведет нас вверх по тому же гребню Льва. Погода ведет себя угрожающе, мы в темпе поднимаемся до итальянской вершины Сервена и через швейцарскую вершину спускаемся во второй раз по гребню Хёрнли. Мы снова встречаем группы, которые уже обгоняли на этом гребне несколько часов назад, некоторые приветствуют нас, некоторые смущенно молчат, широко раскрыв глаза. Их тоже беспокоил вертолет, который чуть не задел нас, снимая наш скоростной марафон. Я могу их понять: для большинства это их единственный визит на Сервен, и вот - гул мотора оглушал их.
На гребне Хёрнли на высоте 4003 метра мы проходили близко о маленькой хижины Сольвей, где могли бы найти убежище, если погода испортилась серьезно. Эта хижина не охраняется, ее нужно использовать только в случае несчастья; впрочем, это место малопривлекательно, так как восходители, отклоняясь от намеченной трассы, используют его ровную площадку среди скал в качестве уборной, где царит невыносимый запах фекалий.
Я мысленно приготовился прервать наш бег, чтобы передохнуть, но неожиданно облака рассеялись и показалось солнце. Я сначала даже пожалел об этом, так как чувствовал себя почти изможденным; ведь мы так долго поддерживали повышенный темп. Сейчас 19 часов. Я преодолеваю свою мимолетную физическую и моральную слабость. В конце концов я не собираюсь проводить ночь в клоаке Сольвей. Без других заметных событий мы прибываем еще раз в хижину Хёрнли. Здесь нас ждут друзья и моя жена Брижитт. Если бы я был один, то после всех этих усилий и мучений, несомненно бы отступил, но настроение поднимается при виде людей, которых любишь. Они напоили нас теплым питьем, ободрили и «вдохновили». Хозяева хижины смотрят на нас косо.
Скалолазание - единственный вид спорта высокого уровня, где кроме случая соревнований в зале, процесс проходит в отсутствии публики или свидетелей. Исполнение не может быть проконтролировано, манипуляции всегда возможны и сжульничать на скалах очень легко. Здесь нет судьи-арбитра и кинокамера бывает на вершине очень редко. Ничего удивительного в том, что шарлатаны отстаивают свои права на придуманные ими подвиги. На Сервене мы имели много зрителей, но зрителей недоверчивых, и они нас подозревали...
Около 19 часов мы снова отправляемся наверх, чтобы в четвертый раз достичь вершину той же горы. Я начинаю чувствовать, что наш проект - это плохая шутка сомнительного вкуса и смысла. Два раза мы уже спускались по этому гребню Хёрнли, и теперь мы должны пройти его снова вверх и вниз. То, что вначале идет хорошо, теперь оборачивается наказанием. Мы работаем на маршруте уже в течение N часов. Еще раз мы пересекаемся с альпинистами всех национальностей. Мы видим их удивленные лица. Воображаю, что они могут думать, и доволен, что никто из них не спросил нас: «Зачем?». Если бы один м них назвал нас идиотами, мне было бы трудно ему возразить.
Когда мы еще раз достигли вершины, была уже ночь. Мы включили налобные фонари на касках. Оставалось только спускаться, но к этому моменту усталость сделала меня апатичным, безвольным: стало безразлично, уложимся ли мы в 24 часа или нет. Я знаю только, что у подножия гребня все закончится: мы сможем есть и пить, сесть и отдохнуть, шутить и смеяться, вытянуться и, наконец, заснуть.
Погода заметно ухудшается. С вершины Сервена срывается большой флаг снега в сторону Италии, мы делаем фотоснимок и начинаем спускаться в темноту. «Какая нелепость! Что ты хотел проверить?» — вертятся мысли в моей голове. Сейчас я сомневаюсь, имеет ли большой смысл этот наш проект, но я хорошо знаю это ощущение краха, разбитости, связанные с усталостью. Через несколько часов, через один или два дня появится удовлетворение. Проверить, испытать свои возможности, узнать, на что способен твой собственный организм — это и делает меня более уверенным в себе при занятиях альпинизмом в высоких горах.
Немного выше хижины Сольвей одна итальянская связка находилась еще на спуске. В четвертый раз мы встречаем эту связку из двух мужчин и одной женщины. У женщины нервы были на пределе, и она громко причитала: «Зачем вы затащили меня сюда?». Мы привязали ее к веревке и спустили на уровень хижины Сольвей. Все трое в  бессознательном состоянии проведут ночь в хижине.
Для нас этот спуск даже в темноте не был чем-то необычным. Следовало только оставаться собранными: при финише, у самой цели велика опасность потерять координацию и внимание, необходимые на этих разрушенных скалах.
В 23.30 наш марафон на Сервене закончился в месте нашего старта - хижине Хёрнли. Я рухнул на скамью на террасе. Я едва слышал поздравления друзей. Моя пропотевшая одежда прилипла к телу. Диего сидит рядом со мной. Он тихо улыбается. Мы ничего не говорим.
Я не мог рассеять противоречивые впечатления этих 24 часов. Ни на одной другой горе я не испытал такого стресса, недомогания и досады. Несмотря на мою критику, Сервен остается для меня одной из самых прекрасных гор мира, но меня охватывает гнев, когда подумаю о тех иллюзиях и мечтах, которые он порождает в долине, о «постоялом дворе» Церматта, где вершину уценяют до изображений на купальниках, ковбойских штанах и дешевых сувенирах.
В эту минуту на террасе хижины Хёрнли я даю себе клятву, что ноги моей больше не будет на Сервене, уж летом во всяком случае. В конце осени или зимой, когда гора отдыхает, и если обстоятельства позволят, тогда, может быть...

XIV. Шивлинг, Сервен в Индии

20 мая 1993 года мы прибываем в базовый лагерь нашей экспедиции к подножию Шивлинга на севере Индии. Со мной Кристоф Хайнц (Christoph Hainz), гид и коллега из Гайса (Gais) в долине Тауфер.
Мы благополучно заканчиваем случайное путешествие в миниавтобусе: три дня от Нью-Дели до Ганготри (de New Delhi а Gangotri). Шофер сделал все, чтобы нас напугать, точно попадая в наиболее глубокие колеи дороги. Когда одного из нас выбрасывало из сиденья и он слегка касался головой полотняного потолка машины, шофер взрывался от радости. «Нет проблем, сэр, нет проблем!» - восклицал он, смеясь во весь рот. Оси машины скрипели угрожающим образом, когда он шел на поворот на полной скорости, позволяя машине вписаться в вираж и крутя руль в обратном направлении, или резко тормозя, с риском перевернуться. Потом он оглядывался назад и радовался, если видел столб пыли. В противном случае на его лице появлялась недовольная гримаса, и он старался пройти следующий вираж лучше; вообще он был «левшой», левые повороты давались ему точнее.
В течение трех дней мы ехали, крепко вцепившись из-за тряски и толчков в спинки сидений перед нами. Несомненно, водитель был прирожденным шофером. На остановках он открывал капот машины и протирал мотор грязной тряпкой, озабоченно осматривал тормоза и, глядя на меня большими глазами, говорил: «Нет проблем, сэр, нет проблем».
Когда приехали в Ганготри, мои колени скрипели, как оси микроавтобуса, а голова шумела, как его мотор. Мы были в одном из главных мест паломничества в Индии. Храм XVIII века, построенный из серого камня занимает центральную площадь старинной деревни. Вокруг этого несуразного строения, по углам которого возвышаются 4 башни, лишь несколько дорожек и маленьких лавок, а в немногочисленных улочках теснится возбужденная толпа, бродячие торговцы предлагают свои товары, женщины одеты очень ярко и, несмотря на очевидную бедность, все имеют праздничный вид.
Нам предстоял теперь чудесный переход в течение четырех дней по узким тропам, частично пробитым в скалах, вдоль берегов Ганга в верхнем его течении. Этот путь ведет нас в горы до Тапована (Tapovan), райского уголка земли, который можно сравнить со сказочной поляной у подножия Нанга Парбат. Мы поднимаемся по крупной осыпи до истоков Ганга на высоте 4200 метров. Вечные снега ледника Ганготри питают ревущий поток воды молочного цвета.
Здесь третья по размерам река Индии - Ганг берет свое начало. Она пробивается потом через южные цепи Гималаев и впадает в Брамапутру, которая достигает Бенгальского залива, образуя самую большую в мире дельту. Ганг — священная река, ее воды смывают все грехи.
Ледниковые воды полируют с постоянной силой гладкие гранитные берега реки от самого ее истока, преобразуя их в странные, причудливые формы. На берегах сидят в задумчивой медитации шадю (les Shadust. - паломники, монахи, нищие), которые живут как аскеты в абсолютной бедности. В глубокой концентрации они часами остаются в позах йогов сидя или на корточках, или в горизонтальном равновесии на руках иди одной ноге. Они моют волосы и бороды мокрым песком или пеплом и никогда их не стригут. На высоте 4200 метров, на границе вечных снегов и в режущий холод многие совершенно раздеты, на них нет ничего, кроме накидки пань (un pagne).
С интересом, но на почтительном расстоянии, я наблюдал скромные ритуалы верующих индусов. Я всегда испытывал во время своих путешествий глубокую симпатию к паломникам, какой бы ни была их религия. Это также возможность вернуться к самому себе. Дома я воспитывался в строгом католицизме. Мы повторяли свои молитвы каждый день, вставали на колени на пол перед окном, отец произносил молитву, и мы должны были за ним ее повторять. Сначала я не схватывал смысл этих слов, позднее, когда начал понимать, меня охватило сомнение. Я ощущал обряды, отправляемые в доме, в церкви, на похоронах и процессиях как бесполезное бремя.
Но у истоков Ганга не было дорогой церковной утвари, не было позолоченной церкви, ни священника, ни кружки для пожертвований. Ничего, кроме ледника, откуда вытекала мутная, с песком вода. Уголок природы на юго-востоке Индии недалеко от непальской и тибетской границ - место голое, да вера глубокая. Я видел на лицах верующих умиротворение, бесконечную радость, связанную с исполнением мечты всей их жизни. Большинство оставались здесь несколько дней перед обратной дорогой, которая могла длиться месяцами. Старики приходили сюда с сомнениями, но покидали эти места глубоко удовлетворенные: они погружались в эту воду, они даже ее пили; их вера учила, что они смоют все свои грехи. Я позволил себе увлечься этим умиротворяющим окружением, и меня охватило большое спокойствие, ясность, которые никогда не приносила мне религия моего детства.
На Шивлинге (6543 метра) нашей целью было северное ребро протяженностью примерно 1100 метров, большей частью не пройденное.
В Европе эту вершину называют индийским Сервеном. Она так же, как и Сервен, хорошо и выразительно очерчена: с ее стенами, которые вздымаются в небо - крутые и изолированные, позолоченные на закате солнца; и с ее снежными боками. Нас ожидает большой маршрут смешанного скально-ледового рельефа - микста.
Мы хотим сделать попытку восхождения на вершину Шивлинга новым маршрутом и в альпийском стиле; из базового лагеря выйти уже после хорошей акклиматизации и постепенно день за днем набирать высоту; особенно, не оставлять нигде закрепленных веревок, как бы отрезая за собой связь с тем, что осталось внизу. Когда покрывают гору перилами, все очарование, вся пикантность приключения пропадает.
После двух дней, проведенных в базовом лагере, мы выходим на разведку на северное ребро. Но в этот день время было упущено, так как мы долго собирались в палатке, растянули завтрак. А теперь - середина дня, солнце палит безжалостно, кровь стучит в висках, снег раскисает под ногами. Мы проваливаемся по пояс, после каждого шага себя приходится «извлекать» из ямы. Выпитая недавно жидкость уже выходит потом так, как если бы ее вылили прямо на голову.
Последние 150 метров перед непосредственной атакой ребра проходят по смешанному скально-ледовому рельефу в кулуаре крутизной около 50 градусов, объективно опасном камнепадом лавиной. Угроза прямо повисает над нашими головами, и адреналин готов появиться в крови. В конце концов мы траверсируем кулуар шириной 40 метров. В течение нескольких минут я отказываясь думать о риске, которому мы опрометчиво себя подвергаем.
У подножия ребра закреплена старая веревка, оставленная при предыдущей попытке, она намечает начало маршрута. Первый взлет кажется страшно крутым. С огромными рюкзаками за спиной мы лезем как неловкие молодые слоны. Желая организовать пункт страховки, я совершил ошибку, которая могла нам дорого стоить.
Я поднялся, помогая себе и подтягиваясь на старой веревке. Вместо того, чтобы забить крюк, я помещаю в щель закладку, как сейчас часто делают. Я связан со старой закрепленной веревкой через карабин, чтобы уберечься от слишком большого падения. С помощью закладки и нашей собственной веревки я принимаю Кристофа, страхуя его обычным способом. Он уже приближается ко мне, когда я вижу, что можно сделать хороший фотоснимок: Кристоф, как скалолаз, эффектно выглядит сверху. Я кричу, чтобы он остановился на минуту, вынимаю из кармана жилета маленький компактный фотоаппарат и смотрю в окно видоискателя, но угол зрения кажется мне не особенно удачным, и я смещаюсь немного выше... Не испытывая давления, закладка выскакивает из щели и моей страховке приходит конец. Я падаю назад, переворачиваюсь через голову с тяжелым рюкзаком и скольжу по старым перилам до ближайшей точки закрепления. Кристоф находится в 5-6 метрах ниже меня, я пролетаю рядом с ним и, наконец, торможу двумя метрами ниже.
Кристоф смотрит на меня изумленно, затем не может удержаться от смеха. Пока я осматриваю свои ссадины, он говорит: «Ну вот, я неплохо лазаю, но впервые вижу, как ведущий в связке пролетает мимо меня вместе со всеми принадлежностями страховочного узла». Я упрекаю себя за легкомыслие, проклинаю свою глупость, но особенно ругаю Кристофа, посылая ко всем чертям его за тупость смеяться в этот момент.
За час мы поднялись еще метров на 100; я только что для страхов забил в скалу два крюка и, повиснув на них, застраховал Кристофа, который поднялся ко мне.
Здесь снова висит закрепленная веревка. Кристоф набрасывает на веревку свой жумар с автоблокировкой (автостопом), чтобы лезть дальше вдоль этих перил. Но через 20 метров веревка исчезла за острым скальным гребешком. Я говорю ему: «Осторожно! Веревку может срезать!». Я не забыл случай, происшедший у нас с Вернером Байкиршером на северной стене Сервена, и я больше не доверяю этим старым веревкам, которых так много остается на скалах. Но в этот день сам дьявол толкал нас воспользоваться чужими перилами. К счастью, Кристоф услышал мое предостережение. Он сильно потянул за веревку, и она обрушилась на него. Он быстро сполз вниз ко мне, при страховке от нашего узла из двух крючьев, а старая чужая веревка, извиваясь змеей, накрыла нас, как рыболовной сетью. Дрыгая ногами, мы никак не могли освободиться от этих странных оков и выпутаться из всей этой веревочной «лапши». Наконец, все разрешилось с помощью ножа.
Эти два срыва произошли в течение одного часа во время простой разведки, но они произвели на меня определенное впечатление. Гора устроила нам несколько ловушек, и мы в них попались. Мы не очень серьезно отнеслись к Шивлингу, и наказание последовало незамедлительно. Мы клянемся себе, что в следующий раз сделаем лучше: лезть, но не падать! Мы должны лучше себя страховать, проложить свой собственный маршрут, не доверяясь старому железу и веревкам предыдущих связок. На очень длинном и почти вертикальном ребре, где все наши предшественники терпели неудачи, наш единственный шанс состоит в высокой скорости. Они тащили на себе веревки, палатки, бивуачное снаряжение. Мы понесем мало, чтобы увеличить темп, даже, если не всегда можно согласовать скорость и безопасность.
По возвращении в базовый лагерь я был удивлен тем, что на Кристофа наша разведка не произвела большого впечатления. Разве это странно? Несколько раз он выигрывал спортивные соревнования по скалолазанию среди гидов высокогорных маршрутов. Он прошел все главные маршруты в Доломитах и сделал несколько сложных первопрохождений, некоторые из них до сих пор никем не повторены. Его сознание также бесстрашно на известняковых скалах, как и на монолитных, где он особенно отличается. Более того, Кристоф - веселый парень, не скупой на забавные объяснения и хорошие слова. Я не люблю лица угрюмые, хмурые, как северные стены, они предсказывают всегда худшее. Восхождение должно проходить в удовольствие и с минимальным стрессом.
Мы снова отдыхали в базовом лагере в течение трех дней, много спали, читали, играли в карты. Целыми часами мы испытующе разглядывали наше ребро в бинокль, пытаясь проложить логический маршрут в его гигантских скальных взлетах, острых гребешках, маленьких диэдрах и нависающих выступах.
Когда мы снова вышли наверх, то были более благоразумными. Мы встали в три часа и шли на подходах к ребру уже не под палящим солнцем, а при свете налобных фонарей. Мы пролезли без проблем до своей заброски, оставленной три дня назад. К середине дня мы оставили позади себя весь путь предыдущего восхождения. С этого момента мы — на ещё не пройденной территории. Никто никогда не касался рукой этих скал, ничья нога не ступала на этот выветренный склон. Только теперь начинается диалог с неизвестностью, который и составляет всю прелесть первопрохождения.
Мы возглавляем связку попеременно. Первый лезет без рюкзака, второй подходит к нему, помогая себе жумаром, который автоматически закрепляется на веревке. Затем оба вытягивают рюкзак первого альпиниста, выбирая веревку. Таким образом мы проходим по скалам, категория трудности которых растет от пятой до седьмой, одну длит веревки за другой и достигаем высоты 6000 метров.
Наша заинтересованность не ослабла, но мы не можем двигаться ночью и к 19 часам еще не встретили хотя бы минимально подходящего места для бивуака. Мы уже видим себя подвешенными на всю ночь на веревках, без малейшей возможности заснуть.
Но незадолго до наступления полной темноты Кристоф вылез не скальную площадку размером чуть более одного квадратного метра и толщиной 3-4 сантиметра, которая выступала горизонтально из стены, как выдвижная полка шкафа, невероятным образом повисая нал глубиной в тысячу метров. Это подарок, который нам посылает небо! Далеко внизу видны маленькие огоньки базового лагеря...
Один из нас сможет вытянуться лежа на боку и прижавшись к скале, другой должен будет, подтянув колени к голове, наполовину висеть нал бездной. Мы застраховались всеми возможными способами, забив множество крючьев в скалу, которая нависала над нами. На крючья повесили рюкзаки и «железо», привязали к ним свои поясные скалолазные системы и ноги, на плечи надели кольца веревки, чтобы не скользить во время беспокойного полусна.
Да! Довольно неудобная получилась спальня! К счастью, в темноте мы не видим головокружительной крутизны, но нервы все равно напрягаются, когда при каждом движении наша плита немного двигается, как шаткое кресло. Всю ночь между бдением и сном я говорю себе, что все может обрушиться под нашим весом. Мы дрожим до самой зари, потом ждем, чтобы солнце нас обогрело. Покидаем наш обжитый бивуак и спортивными спусками достигаем подножия ребра.
Мы проводим три дня в базовом лагере, чтобы отдохнуть и восстановиться.
Снова мы выходим в три часа утра, и к 14 часам мы уже в нашем орлином гнезде. Мы сидим на каменном столе и мысленно намечаем дальнейший путь. Прямой подъем со всем грузом приблизил бы нас к вершине для штурма на следующий день, но тяжелые рюкзаки на трудных скалах и поиск нового места ночевки потребуют большой затраты энергии. Мы взвешиваем все «за» и «против». Успех экспедиции часто зависит от выбранной тактики.
Наконец, мы решаемся: поднимаемся еще на 60 метров, закрепляем там конец веревки и снова спускаемся (спортивным способом с помощью жумара) на свой бивуачный стол. Мы ночуем здесь еще раз под яркими звездами. И на этот раз даже немного спим. В четыре часа утра, хорошо отдохнув, мы поднимаемся вдоль веревки. Мы уверены, что нашли хорошее решение.
Еще ночью меня беспокоила возможность перемены погоды. Как ни хороши были звезды, на мой взгляд они сверкали слишком ярко. Кроме того, вокруг луны было молочное гало. На рассвете появляются небольшие разводы облаков. В 9 часов у подножия монолитной и сильно нависающей предвершинной стены высотой 200 метров стало ясно, что пройти ее прямо в лоб невозможно. Небо затягивало облаками, и в воздухе кружились первые хлопья. После недолгого размышления пришлось отказаться от прохождения стены прямо вверх. У нас не было оборудования для просверливания скального монолита и забивания бесконечного числа крючьев. Впрочем, это совсем не наш стиль. Мы занимаемся на скалах слесарным делом.
Правее нас, на расстоянии двух веревок, проходит японский маршрут. Наш единственный шанс достичь вершины - это пробиться траверсом вправо и перейти на маршрут японцев. Осторожно, прн сильных порывах ветра со снегом, мы траверсируем гранитные плиты, покрытые тонким слоем замерзшей воды. Я прошел 30 метров при страховке через единственный крюк, который к тому же был забит ненадежно. Пот течет по лицу большими каплями и щиплет мне глаза. J иду, ощупывая скалу сантиметр за сантиметром. Снег усиливается, Наконец, я достигаю места, где можно организовать надежный узел страховки.
К моему большому облегчению, следующая длина веревки выпала на долю Кристофа. Он траверсирует верхнюю часть очень крутой монолитной скалы. Он использует две или три закладки очень малых размеров, помещая их в узкие трещины скалы. Такая страховка имеет больше моральное значение и не обеспечивает безопасности, так как еще до остановки Кристофа в надежном месте они выскочили из своих гнезд и, скользя по веревке, оказались у моего страховочного узла. Тем временем снег идет с новой силой, и уже первые порошкообразные лавинки сползают с вершинного взлета: ситуация ухудшается. Я поднимаюсь к своему напарнику и сразу иду дальше, но, пройдя 20 метров, останавливаюсь, видя, что дальше идти невозможно. Вокруг меня гладкое зеркало, и оно по-зимнему покрыто льдом.
Кристоф поднимается ко мне и за несколько минут по-своему собирается решить деликатную проблему, возникшую при этом неприличном траверсе. Увидев, также как и я, что невозможно пройти прямо вверх, чтобы пересечь маршрут японцев, Кристоф прибег к одной из хитростей экстремального скалолазания. Я спускаю его на 20 метров вниз, страхуя сверху от своего узла страховки, и он начинает раскачиваться маятником все дальше вправо, пока амплитуда не становится достаточной, чтобы ухватиться рукой за невидимую для меня расщелину. Он там останавливается, чтобы отдохнуть немного, застрахованный идущей вверх веревкой. Потом другая его рука и ноги входят в эту расщелину, и, как обезьяна по стволу дерева, он лезет вверх и исчезает в облаках.
Веревка рывками проходит через мои руки. Мои нервы напряжены до предела. Конечно, я высоко оцениваю способности Кристофа, но даже небольшой камень или простой поток снега могут сорвать его, а моя страховка не очень надежна. В эти страшные минуты я осознаю огромность этой горы, на которой нельзя рассчитывать на помощь спасательных служб.
Вдруг я слышу радостный крик Кристофа. Он достиг закрепленной веревки японской экспедиции, значит, он вышел на японский маршрут. Я глубоко вздохнул, но пот уже замерз у меня на лбу. Как я смогу достичь этой расщелины? Я не люблю траверсирование маятником, особенно, когда я не могу начать со спуска вниз спортивным на закладке. Я должен прыгнуть и ... надеяться, надеяться, что выдержит веревка, что сработает страховка, и что я не струшу в последний момент. Я думаю об индуистах у истоков Ганга. Если я был бы таким же верующим, как они, я бы так не боялся. Я еще раз смотрю наверх, но там нет возможности пролезть; я смотрю вниз и оцениваю, сколько метров я должен падать. «Достаточно чтобы переломать себе кости», - думаю я. Наконец, удается взять себя в руки. Я отталкиваюсь от скалы, слегка сгибаю ноги в коленях и., прыгаю! Через долю секунды веревка натягивается, я ударяюсь о скалу R остаюсь висеть, чувствуя некоторое облегчение. Я осторожно себя ощупываю: непереносимой боли нет, мои мысли остаются ясными, и я могу двигать руками и ногами. Я забиваюсь в расщелину, подтягиваюсь вверх и начинаю лезть, поднимаясь по расщелине. Очень быстро я оказываюсь рядом с Кристофом у надежного места страховки. Я прижимаюсь головой к скале и стараюсь успокоиться.
Бездумная смелость Кристофа произвела на меня сильное впечатление. Эпизод траверса оставил у меня неприятное воспоминание, как испытание моего мужества, которого я не желаю повторять в ближайшее время. Нам остается пройти последние несколько длин веревок по японскому маршруту, начиненному крючьями, закладками и старыми закрепленными веревками и кольцами для спортивных спусков, оставленными предыдущими экспедициями. Японцы не играли в «честную игру» с этой горой. Они провели здесь несколько недель, имели большой запас снаряжения, материалов и большую численность команды. А мы, напротив, пришли лишь вдвоем и атаковали ребро в альпийском стиле, с той лишь существенной разницей, что в случае Шивлинга восхождение только начинается на высоте вершины Монблана.
Я думаю, что наш стиль восхождений будет в Гималаях распространяться все больше, но возможно, не на высотах выше 8000 метров, а на 2000 метров ниже. На вершинах высотой до 6000-6500 метров существует множество нерешенных проблем скалолазания.
Существует много объектов, на которые можно взойти впервые, имея мужество и фантазию, без организации больших экспедиций и предварительной обработки маршрутов. Тактика восхождений при этом будет основываться на двух существенных факторах: легкости снаряжения и скорости движения связки.
Восхождение-«блиц» с минимумом необходимого снаряжения, и если погода сильно портится, такой же быстрый и надежный спуск: таков ключ к успеху. Чем меньше альпинист проводит времени на горе, тем меньше он подвергается риску лавин, камнепадов, гроз и горной болезни.
В наше время (90-е годы) многие экспедиции организуются так же, как и в пятидесятые годы, в тяжелом, полностью устаревшем стиле. Заинтересованные альпинисты тратят на организацию такой экспедиции много денег; для них вернуться без вершины - это крах мечты их жизни, и они очень надеются застраховаться от мучительного поражения с помощью кислородных баллонов и масок, километров перил. Хваленый гигантизм убивает дух приключения и надолго портит природу.
Не моя задача формулировать законы и правила, но надеюсь, что сумею оставить следующим поколениям свидетельство того, что новый современный стиль реализуем также и в Гималаях. Для меня это означает, что можно иметь небольшие расходы, восходить в связках-двойках, легких и быстрых, как в Альпах. Я буду доволен, если в будущем, уйдя на «отдых» и сидя на балконе своего дома в Тироле, буду читать о подвигах молодых альпинистов, атакующих горы в этом стиле.
На Шивлинге мы реализовали этот стиль быстрого восхождения, вплоть до акробатического траверса и перехода на японский маршрут немного ниже вершины. До вершины оставалось лишь ледовое поле с перепадом в 200 метров по высоте и наклоном в 60-65 градусов, нормальных условиях это бы нас не испугало, но мы прошли до этого по смешанному скально-ледовому рельефу, передние зубья наших кошек затупились на целый сантиметр и не хотели вбиваться в гладкий как зеркало лед. Кроме того, погода менялась внезапно: снег то переставал, то через несколько минут припускал с новой силой; небо то становилось настолько светлым, что мы думали, вот-вот выглянет солнце, становилось темно, как в сумерках.
Мы достигли вершины на высоте 6543 метра около 16 часов стояли там во весь рост, одетые во все свои теплые вещи. Мы достигли нашей цели, но вскоре недоуменно смотрели сквозь облака и снегопад в сторону спуска по нормальному пути. Спуск этот был бы, конечно, более легким, чем по пути нашего подъема, так как его технические трудности редко превышали третью категорию трудности. Но нужно учитывать опасность лавин, наличие больших сераков и зияющих трещин. В наступающей темноте спускаться по этому склону означало бы броситься в пасть к волку. Силы наши были измотаны, как после марафона. Погода не улучшалась. Надо было решаться на спуск.
Мы предпочли спускаться спортивными спусками по пути нашей подъема вдоль ребра с небольшим запасом оставшегося у нас снаряжения. По крайней мере мы знаем путь и не потеряемся в тумане Разрезав японские веревки, мы изготовили несколько колец спортивных спусков, выбили несколько старых крючьев и унесли их как военные трофеи. Мы начали бесконечное траверсирование манипуляции спортивных спусков. Неожиданно мы замерли, испугавшись страшного удара грома и последовавшего за ним долгого гула. Травмированный трагедией на Манаслу, я панически боюсь гроз
Мы ждем продолжения, но ничего не происходит, ни вспышки, ни грома все тихо. Мы продолжаем спортивные спуски и на высоте около 6000 метров оказываемся в полной темноте. Часы проходят друг за другом. Без конца вытягивая веревку спортивного спуска, мы очень устали, руки сводит судорога. К счастью, веревку ни разу не «заело», и не надо было лезть наверх, чтобы ее освобождать. Но веревки становятся все короче, так как мы отрезаем от них куски для изготовления колец.
Когда мы в полном изнеможении достигаем подножия ребра, батарейки наших налобных фонарей иссякают. Ощупью мы идем по леднику и осыпи и приходим в лагерь в четыре часа утра.
У нас болят глаза, так как весь день мы работали без очков, чтобы лучше видеть зацепки во время метели. И наказание не замедлило явиться: мы оба страдаем от офтальмии. Глаза горят, при любом движении век ощущение такое, будто песчинки трут глазные яблоки. В таком состоянии мы два дня проводим в базовом лагере, как два слепых щенка. Прикладываем к векам ломтики сырой картошки — это освежает и снимает боль. Но офтальмия в горах — проходящая беда, и скоро наше зрение восстанавливается.
Когда, спустя два дня мы собрали свой лагерь, участники индийской экспедиции пришли нас повидать с другой стороны горы. Они рассказали, что произошло в момент удара грома, который нас так испугал. Огромный пласт льда оторвался от склона непосредственно под вершиной и лавиной устремился вниз, сметая все на своем пути. Пострадали два верхних лагеря индийской экспедиции, к счастью, в тот момент людей в лагерях не было. Облака и метель «отговорили» нас от спуска по этому классическому маршруту, и это спасло нам жизнь.

XV. В сетях бюрократии

Для меня стало привычкой весной отправляться в дорогу, садиться в самолет и лететь в районы очень высоких гор. Начиная с моей попытки взойти на Чо-Ойю в 1982 году, не проходило, практически года, чтобы я не явился хотя бы раз в Гималаи. Я сделал одно исключение для Патагонии в 1987-1988 годах.
Я становился довольно известным в связи с самофинансированием моего образа жизни. Мои лекции с показом диапозитивов хорошо посещались, публика ценила мою манеру рассказов о приключениях. Каждый год в марте и ноябре я отправлялся в маленькое турне. Кроме того, я подписал несколько контрактов с предприятиями на технические консультации-советы по альпинистскому снаряжению. Это хороший способ обмена услугами: я испытываю продукцию и по результатам испытаний делаю технические предложения по практическому улучшению качества снаряжения; изготовители выделяют мне средства для обеспечения моих экспедиций. Взамен рекламы этого снаряжения они могут способствовать известности и моего имени. Мой друг Зижи Пиршер (Sigi Pircher) помогал мне составлять контракты, которые для меня были и остаются кошмаром.
Годы текут с регулярностью метронома. Природа диктует программу, а я только должен соответствовать ей. Когда в Тироле заканчивается лыжный сезон, и снег на дорогах превращается в коричневую грязь, когда каскады льда тают и превращаются в потоки - это сигнал старта, и я начинаю усиленно тренироваться. Если в марте нет возможности лазать в Доломитах, то в Гималаях предмуссонный период благоприятен для экспедиций. Позже, когда я возвращаюсь из экспедиции в Азию, я предпринимаю восхождения в Альпах. Накопи когда осень расцвечивает лиственницы в южном Тироле, и укорачиваются - это хорошее время вернуться в Гималаи.
Когда я вернулся из экспедиции на Шивлинг в мае 1993 года, я был удовлетворен, но считал, что недостаточно сделал в этом году. Я хотел еще поехать в район Кхумбу в Непал, страну шерпов, где находятся горы, о которых мечтают. Там у меня есть друзья. С небольшой группой из шести человек, моих товарищей, я делаю восхождение на Ама-Даблам (Ama-Dablam). Есть идея: сделать последовательно, одно за другим, восхождения на Сервен (4500), Шивлинг (6543) и Ама-Даблам (6856) сделать трилогию самых красивых вершин.
Конечно, самая высокая из трех вершин Ама-Даблам имеет высоту «только» 6856 метров, но она возвышается над долиной Кхумбу подножия южной стены Лхоцзе между Намче Базаром и Периче так величественно, что стала желанной вершиной для альпинистов всего мира.
Эта жизнь между Ахорнахом, Непалом, Пакистаном и Индией мне нравится. В отъезде я чувствую себя так же хорошо, как и здесь, дома. Я всегда с удовольствием возвращаюсь. Вскоре после спуска с восьмитысячника, изнуренный и наполовину одичавший, я мечтаю теплых скалах Доломитов. Вернувшись с восхождения в Южном Тироле я составляю план восхождения или треккинга в Непале.
Сидя дома у теплого очага, я стремлюсь оказаться и жить в палатке но если в высотном лагере разыграется буря, я бы хотел утонуть настоящей постели под теплыми одеялами. Но я отличаюсь от людей, которые всегда хотят быть где-нибудь, только не там, где они есть. Напротив, уже много лет я испытываю удовлетворение проводить, жизнь в разное время года так, как я того пожелаю. Я становлюсь свободным, свободным, как птица в небе и улетаю на крыльях энтузиазма, куда захочу.
Почему же 1994 год пройдет без восхождения на большую вершину? Я сам удивился, когда подсчитал число своих восьмитысячников. Число тех, на которых я еще не был, было меньше, чем тех, на которых я был: шесть против восьми. Эти восемь вершин записаны в список моих маршрутов: Чо-Ойю, Гашербрум 2, Хидден Пик, Аннапурна, Дхаулагири, Макалу, Лхоцзе и Нанга Парбат. Оставались: К2, Шиша Пангма, Броуд Пик, Канченджанга и, несмотря ни на что, Манаслу и Эверест.
Международный рейтинг меня совсем не интересует, для меня давно важнее приключение, встреча лицом к лицу с нерешенной проблемой. Что это дает — быть шестым или восемнадцатым в списке тех, кто побывал на четырнадцати восьмитысячниках? Для Рейнхольда Месснера и четырех-пяти других, кто за ним следовал, именно это было целью, достойной усилий. Кто знает наизусть этот список из четырех-пяти фамилий? Тем не менее, эта цель имеет притягательную, магическую силу для многих альпинистов. Испанцы пытались взойти на все восьмитысячники менее, чем за один год. По прошествии шести месяцев этого года не было ни одной успешной экспедиции и целых пять неудачных. Задача добиться превосходной степени в оценке своих подвигов и отстаивать право на новаторство всегда будет привлекать альпинистов. Мы увидим, возможно, первого японца, который будет пытаться сделать в тирольской шляпе все восьмитысячники, соревнуясь с первым скалолазом Антильских островов. Тогда станет ясно, что восхождение на восьмитысячник превратилось в фарс. В 1994 году я присоединяюсь к одной немецкой экспедиции под руководством альпиниста высокого уровня Ральфа Дюймовита (Ralf Dujmovits), которая направляется на К2. Ральф имеет разрешение на восхождение на эту гору, и я хотел бы достичь второй по высоте вершины мира и, если возможно, в режиме «solo» (в одиночку). Не нужно опереться на безупречную организацию и добраться до базового лагеря. Я уже несколько раз встречал Ральфа, у него есть все, что я ищу. Но чтобы реализовать свой план, я должен интенсивно тренироваться. Во всяком случае я не собираюсь топтаться в течение нескольких недель у подножия К2, чтобы только получить акклиматизацию. Это натолкнуло меня на мысль предварительно использовать восхождение на один более легкий восьмитысячник, чтобы приобрести физическую форму для восхождения на К2. Район Каракорума в Пакистане очень подходит для такого проекта, так как между Броуд Пиком и К2 расстояние только на один час пути. Мне кажется логичным связать восхождения на эти два восьмитысячника: я разогреваюсь на Броуд Пике, потом перехожу в базовый лагерь у подножия К2 и делаю блиц-восхождение на К2.
Моим компаньоном на Броуд Пике будет Ганс Мютшлехнер из Брюнека. Он уже был со мной в 1991 году на Манаслу. Тогда моя экспедиция южного Тироля закончилась трагически. Брат Ганса - Фридл Мютшлехнер погиб от удара молнии. Я оставался в хороших отношениях с семьей Ганса и знал, что, несмотря на эти страшные события, его привлекает восхождение на восьмитысячник. Он сразу принял мое предложение подняться на Броуд Пик. Мы продумали план, стараясь предусмотреть и уладить все проблемы. Ганс Мютшлехнер сконцентрировался на Броуд Пике, что касается меня, все мои мысли уже были обращены к мощной пирамиде К2, короля восьмитысячников.
Мы тщательно запаковали снаряжение в непромокаемые мешки и бочки зеленого цвета. Они предназначались одновременно двум экспедициям. Мы были готовы; с оружием и багажом, и ждали только назначенный день авиарейса, когда прибыл факс в мое бюро. Очень медленно, строка за строкой развертывается сухой официальный текст пакистанского правительства. Его содержание было катастрофическим: мне было отказано в разрешении подняться на К2.
Мотив отказа было трудно понять. Пакистан не мог нарушать свои собственные правила, регулирующие альпинизм в Каракоруме. Эти правила на самом деле оговаривают, что нельзя в один сезон делать два восхождения в составе двух различных экспедиций. Действительно, я направлял свою собственную просьбу на разрешение совершить восхождение на Броуд Пик, и я был зарегистрирован также в составе экспедиции Ральфа Дюймовита на К2.
Функционеры Пакистана не замечают того, что сами уже давно дали мне свое согласие. Теперь, за несколько дней до отлета вежливо, но твердо, они уведомляют меня, что два проекта несовместимы.
Мой карточный домик развалился. Предельно заинтересованный, я натренировал себя почти до изнурения, я вложил в него много денег, и теперь из-за нескольких бюрократических строк все рушится. Но меня не заставят отказаться так быстро! Я говорю себе: «Лети самолетом, улаживай дело на месте с помощью нескольких сотен долларов; тебе нужна только одна деталь, как только ты ее будешь иметь, уже никто тебя ни о чем не спросит». Еще полные энтузиазма, мы прилетели в Раувальпинди (Rawalpindi, - пакистанский административный центр альпинизма). Представитель каждой экспедиции должен явиться в это Министерство, где СМ; зачитают бесконечный перечень того, что ему разрешается, и, особенно перечень того, что не разрешено. В ходе этой раздражающей процедур я оказался перед компетентным министром. Я сразу понял, что К2 останется для меня только мечтой, во всяком случае, в этом году. В течение нескольких часов, проведенных в кабинетах Министерства, я сполна прочувствовал весь холод человеческого высокомерия. Передо мной был тип человека, который волокитой и превышением власти подавлял других. Здесь царил невыносимый дух военной обстановки.
Я хотел покинуть Раувальпинди как можно быстрей, подальше от этой равнодушной спеси и высокомерия. Не то, что я не мог принять законы чужой страны, а этот запрет был таким абсурдом! Почем достойны порицания мои последовательные восхождения на две пакистанские вершины? Никто не мог мне этого объяснить.
С небольшой группой джипов и до верха нагруженных грузовиков мы едем по Каракорумскому шоссе в направлении деревни Асколь, последней важной деревни перед Броуд Пиком и К2. Кроме двух шоферов, которые меняются, нас четверо: офицер связи, повар. Ганс Мютшлехнер и я. Нас предупредили, что уже несколько месяцев вооруженные банды не боятся стрелять по джипам с туристами и грабить экспедиции. Мы постоянно проезжаем через военные посты. Уже первом посту нас предупреждают снова, рассказывая страшные истории о недавней агрессии. Чтобы получить разрешение ехать дальше, мы должны взять двух солдат для защиты. Один солдат с пулеметов готовым к стрельбе, растянулся на крыше нашего джипа, другой гранатой на поясе, сидел в салоне между мешками рядом со мной. При каждом вираже черный маленький предмет опасно прижимался к моему боку. Я стараюсь смотреть на дорогу, ожидая увидеть бандитов и бессовестных злодеев. Но вскоре сумерки мешают мне различать что-либо на краю дороги и это только увеличивает мои страхи и мешает закрыть глаза и заснуть.
Как всегда в Азии, мы громыхаем по так называемому «Highway» с сумасшедшей скоростью, и рядом, прямо у моего бока висит эта граната. Расстояние до Асколь составляет 200 км и путешествие длится целые сутки; этого достаточно, чтобы состояние и качество дорожной одежды изменилось. Речь идет о каменистой дороге, изрезанной колеей и выбоинами, идущей серпантином вдоль крутых склонов гор. Справа возвышается скальная стена, слева — обрыв ущелья на глубину в несколько сот метров. Стенки укреплений склона, назначение которых сдерживать потоки земли и камней, сами вибрируют при прохождении тяжело нагруженных машин; шофера договариваются, глядя в зеркала, кому первому делать вираж; к счастью, они хорошо знают свое дело, что очень важно, так как очень часто одно колесо машины вращается наполовину в пустоте над бездной. Когда место на дороге очень опасно, водители высаживают нас из машины. Тогда на несколько минут мое самочувствие улучшается.
Длительное путешествие на самолете, придирчивая бюрократия и стресс переезда на джипе до Асколь не слишком нас огорчили: как только это все закончилось, настроение улучшается.
Однако, договариваться с пакистанскими портерами было трудно. Мы не можем им доверять: все, что решено сегодня, завтра ничего не значит. Внизу в долине они согласны на оплату, назначаемую правительством, но на месте они совсем не считают себя обязанным работать за эти деньги, а офицер связи, который должен добивать согласия, словно оглох и ничего не собирается предпринимать.
Во всех моих экспедициях я старался хорошо обходиться - портерами. Я всегда оплачивал свои команды сверх установленных тарифов, так как считаю, что официальные вознаграждения не соответствуют уровню оказанных услуг. По нашей шкале оплаты 7 или 8 марок в день - это очень мало даже если портер может при этом заработать очень быстро столько, сколько работник в долине зарабатывает за весь год.
Здесь ситуация та же, что и в Непале или в Тибете, но договариваться с портерами гораздо труднее. Торговля об оплат бесконечна! Каждому портеру отдельно нужно продемонстрировать с помощью весов, что его груз не слишком тяжел. Когда, наконец, согласована оплата, портеры работают несколько часов или дней, но как только мы удалились от цивилизованных мест, портеры чувствуют, что могут заставить нас силой принять их требования непомерного повышения оплаты. Портеры угрожают забастовать или просто положить груз на землю и уйти. Допустимо повышение оплаты вдвое, но стоит только испортиться погоде, как портеры требуют оплату до пяти раз большую.
Утром второго дня движения нашей экспедиции портеры начали нас изводить, требуя тройную оплату и выше. При каждом моем отказе они повышали свои требования, а меня все больше охватывал гнев. Офицер связи не смог быть посредником, и портеры начали ссору между собой. Нужно было принимать решение, иначе весь проект мог серьезно пострадать. Я прибегнул к хитрости, которая хорошо срабатывала во многих экспедициях. Собрав портеров вокруг себя, я спокойно говорю им: «О'кей! Вы с нами не идете. Кладите все на землю!». Изумленные портеры оторопело смотрят на меня. Я добавляю: «Да, вы меня поняли правильно. Я возвращаюсь в Асколь и вызываю вертолет из Раувальпинди. Он нас доставит в базовый лагерь со всем нашим багажом».
Мы были в двух часах пути до ледника Балторо и в трех днях пути от базового лагеря. Я знал, что угроза взять вертолет сама по себе не достаточна, и я усилил свою угрозу: «Если вы уйдете сейчас, будут последствия. Мы собираемся снять телефильм для Европы. Там мы ясно покажем, что в Каракоруме лучше использовать вертолет, чем иметь неприятности с портерами!».
Ситуация внезапно изменилась. Полные усердия портеры подхватили свои грузы и поднялись рысцой на ближайший холм. Мне было грустно, что я принудил этих людей, которых, вообще-то, я очень уважал, но я не мог действовать по-другому. В последующие часы портеры смеялись и шутили с нами. С трудом контролируемая критическая ситуация неожиданно перешла во взаимное доверие. В базовом лагере по моему обычаю все наши портеры получают хорошие чаевые. Перед уходом они подходят ко мне, чтобы сказать, улыбаясь: «Пожалуйста, сэр, не надо вертолета!»
Подъем к базовому лагерю у Броуд Пика проходит как грандиозный спектакль. Природа опрокидывает здесь свой рог изобилия: вода вырывается из многочисленных ущелий и долин. Мы прошли слева у подножия желто-золотого массива Башни Транго; мы поднялись по леднику Балторо протяженностью 70 км, в верховьях которого расположены восьмитысячники: Гашербрум I, Л и IV, Броуд Пик и, наконец, черно-белый великан К2, который доминирует над всем окружением. Чем дальше мы продвигаемся, тем больше снижаются другие горы перед этим монархом. Его объем в 30 раз больше, чем Сервена. Какая гора, и какое название! К2 звучит как номер какой-нибудь пыльной папки-досье. Более прилично называть эту вершину так же, как называют ее местные жители Балта-Чогори. Англичане предлагали называть вершину Маунт Годвин Остен (гора Годвина Остина) по имени одного из исследователей района.
Если смотреть с ледника Балторо, гребень Абруццкого поднимается как стрела до самой вершины К2. По маршруту этого юго-восточного гребня в 1954 году впервые успешно поднялась на вершину большая итальянская экспедиция под руководством Ардито Дезио. Лицо Лачеделли и Ахилле Компаньоне достигли вершины 3 1 июля. Со времен экспедиции, организованной в 1909 году герцогом Абруццким (Луиджи Савойским), итальянцы считали эту гору своей. Когда в 50-е года начались успешные восхождения на восьмитысячники, итальянцы не захотели рисковать. Они организовали гигантскую экспедицию, которая имела 6000 кг груза, 30 итальянских альпинистов и ученых и 600 портеров. Неудача была бы национальной катастрофой.
Не имея разрешения в кармане, я должен был довольствоваться созерцанием этих скульптурных форм, вид которых меня не покидал и во сне, но коснуться их я не мог.

XVI. Праздник удачи в Каракоруме

В отличие от подходов на другие восьмитысячники, путь, который ведет к базовым лагерям Броуд Пика и К2 непрерывно набирает высоту. В Непале пути подходов идут из одной долины в другую, пересекая бесконечное число невысоких гребней. В Каракоруме, напротив, в пути постоянно набирается высота, растет каждый день по несколько сот метров: это идеально для приобретения акклиматизации и хорошего сна.
Чешская экспедиция продвигается одновременно с нами к базовому лагерю. Чехи предложили нам устроить скоростной этап в порядке соревнования, но мы не клюнули на этот крючок; тогда они устроили соревнование между собой: кто окажется быстрее всех на этапе каждого дня.
Когда мы догоняли чехов в конце дня, делая много приятных остановок для отдыха и фотографирования в пути, они с гордостью нам объявляли, что находятся здесь уже с 11 часов утра. Они бежали так, как позволяли им ноги, несмотря на жажду и головную боль, которые сигнализируют, что организм бунтует. Они собирались завершить таким образом свои тренировки и получить хорошую физическую форму. Когда альпинист уже вышел в горы, поздно себя тренировать. Речь может идти только о разумной и осторожной акклиматизации.
Несколько дней после прибытия в базовый лагерь один альпинист из чешской экспедиции заболел острой формой горной болезни. Один из его друзей пришел к нам и представился врачом экспедиции, он сам был очень спортивным и специализировался в области гонок на длинные дистанции. За чашкой чая он признался, что посещает занятия, чтобы стать ветеринаром. На следующий день его пациент скончался.
В базовом лагере у Броуд Пика в 1994 году находилась также еще одна экспедиция из южного Тироля, в которой были немцы и швейцарцу под руководством Германа Таубера (Herman Tauber) из Брюнека. Герма, Таубер принимал у меня экзамен на звание гида высокогорных маршрутов в 1979 году, то есть 15 лет назад. В этой экспедиции врачом была женщина - специалист по проблемам высотной физиологии и гипоксии. У нее были все необходимые медикаменты и аппаратура. Вели бы она была заранее предупреждена о состоянии больного, то его можно было бы довольно просто контролировать до прибытия вертолета. В тяжелых случаях горной болезни необходимой мерой является срочный спуск на меньшую высоту.
В этой группе находился также Курт Брюгер (Kurt Brugger) из Сан-Георгена под Брюнеком (de St Georgen de Bruneck). Это один из моих друзей. Его участие в экспедиции - награда от общины за победу в соревновании саночников на Зимних Олимпийских Играх в Лиллехаммере. Он и его партнер Вильфред Хюбер (Wilfried Huber) были самыми быстрыми на санях-двойке.
Он был счастлив оказаться в экспедиции в Каракорум, этот подарок был для него более драгоценным, чем любая медаль или сертификат, выданные каким-нибудь официальным лицом.
Мы получили разрешение вместе с одной мини-экспедицией из трех человек: испанки Магды Кинг, повара-пакистанца и непальского шерпы. У Магды была английская фамилия, так как она была замужем 1 британцем Кингом. Эта маленькая, даже хрупкая, женщина была упорной и опытной альпинисткой. Она пришла к подножию Броуд Пика, чтобы попытаться взойти на вершину, а также для того, чтобы очистить базовый лагерь от мусора. Ее экспедиция на самом деле финансировалась одной испанской парфюмерной фирмой. В порядке встречного обязательства она должна была спустить в долину 500 кг мусора. Прибыв в лагерь, она с ужасом констатировала, что в лагере больше не осталось отходов: эту работу проделала интернациональная экспедиция по уборке. Мы могли бы даже подумать, что до нас в лагере никогда не было людей, и мы первые ставим здесь палатки, так здесь было чисто. Какая приятная неожиданность! Но для Магды в этом было все несчастье. Не имея отходов, она не могла выполнить условия контракта со спонсором. Если она не принесет эти 500кг, она должна будет вернуть долг.
В период нашей акклиматизации Магда каждый день посылала своего повара и шерпу на поиски мусора. Двое веселых парней слонялись по лагерю, переворачивали каждый камень и заглядывали во все углы. Они вели себя как итальянские сборщики шампиньонов: если один из них находил кусок пленки, то звал другого, и они вместе обыскивали все вокруг в надежде найти еще что-нибудь. Железная ржавая коробка, старая батарейка, кусок веревки вызывали радостные крики, но не наполняли большие мусорные мешки. Для успеха дела испанка предлагала доллар за каждый принесенный килограмм отходов. Это не лучший выход, как я думаю.
В действительности повар и шерпа принялись патрулировать даже ночью. Вокруг палаток других экспедиций они без колебаний похищали все отбросы и остатки. Но каждая экспедиция в Пакистане, прежде чем выйти из Раувальпинди, оставляет залог в 2000 долларов, которые ей возвращаются только в обмен на достаточное число мешков, полных мусора. Кто не возвращает своих отходов, может не получить обратно залог. В Каракоруме, в очень негостеприимном районе, отбросы являются вожделенной ценностью. В Гималаях обычно выбрасывают свои отходы за большой камень или сбрасывают в трещину.
Два пособника Магды не сдавались. Они направили свои стопы в рваной туристской обуви дальше по ущелью до базового лагеря подножия К2. Но и здесь добыча была скудной, так как экспедиция по очистке территории и здесь хорошо поработала. Магда считала себя разоренной и не спала ночью.
В момент, когда она уже ни на что не надеялась, нам пришла в голову гениальная идея: послать повара и шерпу в Конкордию, которая находится в часе пути от нашего лагеря. Очень близко оттуда на нейтральной территории между Пакистаном и Индией находился военный лагерь - жалкий остаток пограничного конфликта между двумя государствами. Когда я траверсировал Гашербрум с Рейнхольдом Месснером в 1986 году, в этом месте был лагерь, в котором окопались в тесноте 25 солдат. Канонада раздавалась далеко в горах, и мы ее слышали. Там были кучи мусора. В одно мгновение испанка набрала 500 кг отходов. Это были неистребимые отбросы, какие могут оставить после себя только военные части.
Мы адаптировались к высоте постепенно и спокойно, как я всегда делаю: один выход наверх, спуск в базовый лагерь; потом снова выход на большую высоту, уже с ночевкой. Мы пользуемся подготовительными мероприятиями экспедиции Германа Таубера. Он повесили перила на нескольких крутых участках нижних склонов Броуд Пика. Но они находятся на грани возвращения в Европу. Чехи после своего смертельного случая тоже не решаются выполнять намеченньн план. Значит, мы остаемся на горе почти одни.
Наш проект восхождения на Броуд Пик не имеет особенных проблем по сравнению с другими восьмитысячниками. Необходима осторожность на лавиноопасных склонах в средней по высоте части маршрута. Вершины можно достичь, имея две ночевки. Слишком много снега, и пройти путь за один выход невозможно. На высоте 7000 метров находится палатка, которую мы выкупили у команды южного Тироля.
Наш первый бивуак планируется на высоте 6200 метров. Во время разведывательного выхода мы установили на этой высоте маленькую, но достаточно надежную палатку на случай непогоды. Ее вес меньше одного килограмма! Я буду использовать ее еще много раз в последующих восхождениях, так как с годами становлюсь фанатиком легкого снаряжения. Я тащу с собой лыжи, желая как можно больше использовать их при спуске. Ганс Мютшлехнер лыжи не берет.
Погода прекрасная. На высоте 6200 метров мы сидим на солнце все послеобеденное время, и вместо кино- и фотосъемок я уже несколько часов подряд читаю тупой детектив, название и содержание которого я уже забыл. Когда я отложил книгу в сторону, горы были чудесно освещены, что обычно предшествует наступлению сумерек. Снежный гребень, ведущий на вершину Броуд Пика, словно освещен красным прожектором. Я смотрю вдаль, взгляд отыскивает Чоголизу, и я задумался о Германе Буле...
В 1957 году, спустя 4 года после своего одиночного восхождения на Нанга Парбат, Буль вернулся в Каракорум. Маленькая австрийская экспедиция, кроме этого выдающегося альпиниста, имела в своем составе еще трех жителей Зальцбурга. Это Маркус Шмук (Markus Schmuck), Фриц Винтерштеллер (Fritz Wintersteller) и Курт Димбергер (Kurt Diemberger). При спуске с Нанга Парбат Герман Буль получил серьезны обморожения, так как провел ночь под вершиной, не имея палатки теплых вещей. Он еще не совсем восстановил свои возможности, но уга не помешало ему 9 июля 1957 года достичь вершины Броуд Пика (8047м) вместе с тремя своими друзьями. Экспедиция была скромной: не было больших финансовых затрат, не было высотных портеров в баллонов с кислородом. Можно считать, это было первое на то время восхождение на восьмитысячник в альпийском стиле. Несколько дней спустя двойка Шмук-Винтерштеллер поднялась на вершину Скил Бруч (7360м), расположенную западнее К2. Другая связка, Димбергер-Буль отправляется на юг в сторону Чоголизы (7654м).
...Курт Димбергер и Герман Буль поднимаются по юго-восточному гребню Чоголизы, проходят провал и взлет на гребне на высоте 7300 метров. Вершина близко, но погода резко меняется, все окутывается туманом, начинается снегопад. Надо спускаться. Курт Димбергер начинает спуск первым, не привязавшись к веревке. Следы подъема в тумане почти неразличимы. Сзади Курта раздается треск, он отпрыгивает вправо. А Герман оказывается в этот момент левее следа Димбергера и срывается вместе со снежной доской на глубину 300 метров в сторону южного склона. Гибель Германа Буля произошла 27 июля 1957 года, спустя 18 дней после его восхождения на второй восьмитысячник. Тело Германа Буля не было найдено... На высоте 6200 метров перед большим карнизом мы поставили легкую палатку. Этот бивуак выглядел как гнездо орла, но поставить палатку в другом месте было невозможно, так как она могла оказаться на пути возможной лавины. Ночь на бивуаке кажется короче, если ночуют двое. На этот раз рядом со мной Ганс Мютшлехнер. Это человек веселый и теплый, он провел много лет на море. Лежа в спальном мешке, я слушаю его рассказы о кораблях, гигантских танкерах, о жизни на воде, и... я вспоминаю, как упал подростком в воду озера вблизи Моостока. Снаружи палатки - ясная звездная ночь, холодно, но безветренно, это хороший знак для завтрашнего выхода.
На рассвете мы поднимаемся в лагерь II, туда, где тирольцы оставили нам свою маленькую палатку. Мы траверсируем лавиноопасные склоны, сознавая, что идем на риск, но другого пути на вершину нет. Мы выходим из опасной зоны еще до полудня и, присев, отдыхаем. В рюкзаке кроме скалолазного снаряжения находится еда и бутылка воды. Я вынимаю свой толстый пуховый жилет, но, увы, вместе с пластиковым пакетом с едой и бутылкой воды! Пакет выскочил из рюкзака, заскользил по склону и исчез. Для этого было достаточно одной секунды невнимательности с моей стороны. Теперь у нас нет еды. Ганс сидит и смеется, а я чертыхаюсь и называю себя разными словами, мне ясно, что оплошность может нам дорого стоить.
Все же мы решаем продолжить подъем, так как надеемся найти продукты в палатке наших друзей. Мы очень устали, пробивая след в глубоком снегу. Далеко за середину дня мы приходим к месту, где должна находиться палатка, но вместо нее видим лишь разорванный кусок желто-бежевой ткани. Ветер унес палатку, стойки, мешки и все остальное. Место было выбрано на возвышении ледника, оно спасало от лавин, но было открыто всем ветрам и метелям.
Нам обидно и горько. Даже Гансу не по себе. Потеря еды уже испортила нам настроение, а теперь у нас еще нет и укрытия на ночь. На этой высоте было бы самоубийством провести ночь без палатки и движения. Всегда, конечно, есть возможность спуститься вниз, слишком жаль уходить, когда восхождение можно завершить уже завтра
Наконец, ко мне пришла идея. На триста метров ниже мы проходили мимо мешка со снаряжением, оставленным за скалой. Его оставила во время акклиматизационного выхода австрийская экспедиция, прибывшая в базовый лагерь через несколько дней после нас. Я решаю спуститься и принести палатку австрийцев. При спуске я избегаю идти по пути подъема, чтобы не обвалить следы. Через полчаса я у австрийского склада. В это время Ганс выравнивает в твердом снегу горизонтальную площадку. Я беру палатку и за полтора часа поднимаюсь к нему. Ганс успел даже воздвигнуть стенки из нарезанных кубов снега для защиты от ветра. Мы разложили палатку на площадке, загрузили в нее рюкзак, и я собрался поднять ее на алюминиевые стойки. Протягиваю руку, чтобы взять одну из них, но их нет на месте, успеваю лишь увидеть, как они исчезают за краем карниза. Я окаменел. Мы опять без палатки, но и австрийцы остались без нее, и это, возможно, закроет им путь к вершине. У нас нет рации, чтобы их предупредить. Бесчестие и бессилие?! Мне кажется, что дело идет к трагедии.
Медленно я подхожу к самому краю карниза и осторожно заглядываю вниз. Я не верю своим глазам: в 30 метрах по склону стойки воткнулись в снег, как стрелы. С верхней страховкой через ледоруб Ганс спускает меня вниз. Двигаюсь очень осторожно, внизу видны раскрытые пасти больших трещин. Веревка натягивается, а до стоек еще метра два. Надвязываю репшнур от своей обвязки, но и этого мало. Ганс снимает веревку с ледоруба, на конце завязывает простой узел: одной рукой держится за ледоруб, другой - за узел веревки. Это дает нам метр, которого недоставало. Я хватаю стойки и поднимаюсь наверх. Ставим палатку. Из носа у меня капает кровь. Мы как в отеле, но в отеле без ресторана.
По срочной нужде я выхожу из палатки, делаю свои маленькие дела и вдруг вижу в 50 метрах от себя металлическую палку, торчащую из-под снега. Подхожу ближе и узнаю в ней стойку от палатки. Я возвращаюсь за ледорубом и с его помощью разрываю снег вокруг стойки. Передо мной разорванное полотно палатки, еще не потерявшее яркой окраски. Я отрываю остаток брезента. Я еще не осознаю своего открытия: здесь в естественном холодильнике целый склад. Я чувствую себя золотоискателем, нашедшим золотую жилу. В первую очередь я вытаскиваю три голубых изолирующих коврика, сворачиваю и несу к своей палатке. Никогда не забуду глаза Ганса Мютшлехнера в тот момент, когда я забрасываю их в палатку один за другим. Ничего не понимая, Ганс следует за мной до пещеры Али Бабы.
Никогда я не видел такой фантастической заброски продуктов в верхний лагерь: кофе и чай в изобилии, лапша, мед, хлеб в вакуумной упаковке и куча других хороших вещей, которые лежали вперемешку, как в тележке супермаркета: копченая семга, нарезанная тонкими ломтиками, сосиски, сыр, мармелад, шоколад, коньяк, ром. Мы будем праздновать Новый год и Пасху одновременно, продуктов достаточно, чтобы прожить целую неделю, меняя меню при каждом приеме пищи. Этикетки на упаковках говорили о том, что все это оставлено корейской экспедицией.
За несколько часов мы пережили целую гамму ощущений: горечь, разочарование, гнев, бессилие; а потом мы нашли эту палатку и склад продуктов на высоте 7000 метров. Мы погрузились в сладкое блаженство. Мы устроили себе настоящий праздник, назову его корейским и не скажу ничего больше! Насытившись и обессилев от всего пережитого, мы крепко спали всю ночь, и не было нужды в морских рассказах Ганса, который блаженно храпел рядом со мной.
Остальная часть восхождения будет трудоемкой и потребует много сил и времени. Как обычно, мы выходим с рассветом, еще раз отведав корейской манны, и начинаем пробивать след в глубоком снегу. Игра света в Каракоруме выделяет громаду К2, освещая золотым солнечным светом вершину, которая как бы всплывает из темноты, окутавшей все внизу.
Мы медленно поднимаемся. Тот, кто достигал высот 8000 метров, не может серьезно утверждать, что ему было приятно изматывать свои силы на большой высоте. Дыхание становится коротким, страшно мерзнешь, и мысли путаются. Приходится все чаще останавливаться, и все же продолжаешь идти в надежде, что самое тяжелое скоро будет пройдено.
С высоты 7800 метров Ганс повернул назад. Было очень холодно, его ноги уже ничего не чувствовали, и он боялся обморожения. Здравый смысл диктовал ему это решение. Жаль! Так много уже было отдано сил, чтобы подняться на восьмитысячник!
Я достиг вершины в 13.00. Одно мгновение я чувствую себя подавленным. Причиной этого состояния была, как я думаю, эйфория, пережитая накануне, когда я откопал коврики и корейские продукты. Эта радость уничтожила ту, которую я мог бы испытать на вершине.
Я спустился сначала до 7000 метров. Ганс был уже ниже по направлению к базовому лагерю. Я надел лыжи, оттолкнулся и быстро оказался в следующем лагере на высоте 6200 метров, где уже стояла новая палатка с двумя первыми участниками чешской экспедиции, которые предложили мне чай. Я пожелал им доброго пути на вершину и приготовился пересечь опасную нижнюю часть склона, до конца придерживаясь известного мне пути подъема.
В базовом лагере я общался с участниками австрийской экспедиции, которая была в состоянии шока. Час спустя после моего возвращения один из двух чехов сорвался. Как и мы, они поставили свою палатку на карнизе. Их видели стоящими перед палаткой, потом один из них сделал несколько шагов вперед, обломил край карниза и улетел на 1000 метров вниз вдоль западного склона Броуд Пика.
Несколько дней спустя мы собрали лагерь и, уходя, повернулись спиной к Броуд Пику. Мы еще раз прошли у подножия К2, освещенного солнцем; вершины, для восхождения на которую я так тщательно готовился, и которое было мне запрещено пакистанской бюрократией.
Две недели спустя, уже прибыв домой, я узнал, что немецкая экспедиция, в состав которой я короткое время входил по бумагам, достигла К2 - вторую по высоте вершину мира.

XVII. Из Мустанга на Шиша Пангму

В период с 1989 по 1992 годы я дважды пытался взойти на Эверест, но эти попытки оставили у меня не лучшие воспоминания, и я воздерживался возвращаться к этой идее. Но после 1992 года было не дало успехов, которые изменили ситуацию.
Я последовательно прошел 4 гребня Сервена за 24 часа, совершил восхождения на Шивлинг и Ама-Даблам. взошел на Броуд Пик - мой донятый восьмитысячник. Дома, в Доломитах, я успешно прошел несколько очень трудных маршрутов. Но в глубине души оставалась очень большая неудовлетворенность, гак как все перечисленные успехи можно было бы назвать лишь поводом избежать вызова Эвереста. Боялся и я самой высокой горы в мире'? Должно быть, это было именно так, и я иг мог снова сильно желать взойти па Эверест и. действительно отступал в сторону.
В конце 1995 года я совершил с группой моей школы альпинизма В Южном Тироле второе восхождение на Ама-Даблам, и был счастлив оказаться поблизости от Эвереста. Именно в этот момент созрело во мне решение снова сделать попытку взойти на Эверест, дополнив ее спуском с чершины на лыжах. Я был убежден, что это возможно. Нужно было поспешить, пока кому-нибудь другому не пришла в голову идея потащить свои лыжи на самую высокую точку 'Земли, направить их в сторону долины и решиться спуститься до самого низа.
Я не имел в виду вписать свое имя в историю альпинизма. Я хотел это сделать только для себя. Скалолазание и лыжи это два моих увлечення, две страсти. Еще в юности я спускался на лыжах с отвесных стен и по крутым кулуарам. Всю зиму 1995 года я тренировался, спускаясь в горах Ризенфернер и Альпах Циллерталя. Когда я не был на лыжах, я бегал или поднимался по каскадам льда. Мои мысли все больше концентрировались на Эвересте: реализовать блиц-восхождение со стороны Тибета и спуститься с вершины тем же путем.
Мои близкие друзья и коллеги-альпинисты догадывались о моем проекте. Об этом давно говорили их улыбки, когда я высказывался на эту тему: «В один прекрасный день придет кто-нибудь, кто очень просто это сделает, вот увидите!». Они хорошо понимали, что именно я хотел быть этим человеком.
Я хотел, чтобы Ганс-Петер Эйзендль, один из моих самых близких друзей в Тироле, сопровождал бы меня в этом проекте на Эверест. Это было главным моментом в логической цепи, первостепенно важным, было бы хорошей поддержкой, так как лучшего партнера я не мог себе и представить. В феврале 1995 года я детально изложил ему свой план: треккинг по непальскому Мустангу для приобретения формы и акклиматизации, потом я хотел подняться на Шиша Пангму - самый низкий из восьмитысячников, и, наконец, пойти на Эверест.
Ганс-Петер воспринял план с энтузиазмом. Ему не требовалось много времени, чтобы решить дело положительно. Он не изменился с тех пор, как сопровождал меня в пробеге Ортлер - Тре Симе в 1992 году. С ним я не чувствовал себя одиноким; мы вместе начали подготовку.
Месяц спустя мое благодушие получило удар. Ганс-Петер звонит по телефону, он хочет меня видеть, и очень срочно. Я говорю ему, чтобы приехал ко мне прямо в Ахорнах. И тут он сообщает, что не хочет участвовать в проекте. Он долго размышлял, взвешивал «за» и «против», сначала один, потом вместе с женой. Я довольно хорошо понимаю мотив его отказа: у него два сына двух и четырех лет. «Я не могу отсутствовать так долго, - говорит он, - у меня не будет свободна голова, мои мысли будут уводить меня к семье, я не смогу участвовать на все 100%». Это ясные и точные слова, даже если они причиняют мне боль. Я ценю его честность, способность размышлять и принимать решения...
Я был снова один, и половина моих проектов уже брошена на землю. Я сидел перед горой скомканных бумаг, пытаясь реорганизовать проект, но никто кроме Ганса-Петера не приходил на ум в качестве напарника. Нужен был целый день, чтобы принять решение, и в конце дня я вывел большими буквами в середине белого листа: en solo - в одиночку. Значит, я сам буду себе единственным партнером. А сопровождать меня до определенной точки будет группа кинооператоров.
Перед самой Пасхой, когда в Тироле цветут луга, и воздух становится сладким, я сажусь в самолет с группой друзей и лечу в Катманду, потом в Джомсон (Jomson), расположенный в долине верховьев реки Кали-Гандаки (Kali-Ghandaki) между Дхаулагири и Аннапурной. Мы спокойно идем вверх по ущелью и входим в «закрытое королевство Мустанг». Горы здесь не очень высоки, но в этих длинных долинах пейзаж отмечен суровой и потрясающей красотой. До 1790 года Мустанг был автономным королевством, в котором жили тибетцы-буддисты, почти не поддерживая контакты с внешним миром. В какой-то момент непальские солдаты-гуркхи установили кровавым путем контроль над Мустангом, превратив его в государство внутри Непала, закрытое для туристов из-за пограничного конфликта с Китаем. С 1991 года непальское правительство открыло Мустанг для туристских походов-треккингов. Население Мустанга - тибетцы, пришедшие сюда через гималайские перевалы; они в течение веков сохраняют неизменными традиции своих предков.
Путешествие по Мустангу помогло мне восстановить спокойствие и внутреннее равновесие. Я хорошо знал всю группу, с которой шел, так как я уже с ними путешествовал раньше. Счастливый смех коренных жителей действовал на меня как бальзам. Пройденные этапы пути средней трудности поддерживали меня в физической и моральной форме.
Мое спокойствие усилилось после посещения столицы Мустанга - Ло Мантанга, в которой размещался король, похожий скорее на простого крестьянина, чем на монарха. Король в Мустанге не имеет ни пышного дворца, ни охоты с портерами, ни жезла. Жители Ло Мантанга рассказали нам о ламе-враче, который живет недалеко полуразрушенном доме. Я явился туда со всей группой. Мы вошли в темную прокуренную хижину, похожую на пещеру. Лама сидел у небольшого очага с горящими углями. Он бросил спокойный взгляд на посетителей, раздул угли, поставил на огонь закопченный до краев чайник и приготовил нам чай с прогорклым маслом из молока яков. Одну чашку необходимо было принять в знак уважения к обычаю гостеприимства.
Медленным жестом руки старец указывает на кривоногий табурет, такой же черный от жира и грязи, как чайник от копоти. Он собирается нас «обследовать» как врач, одного за другим. Он ограничивается тем, что прощупывает пульс и внимательно смотрит в лицо. Очень раскованно, певучим глубоким голосом он говорит каждому его точный диагноз, даже не задав ни одного вопроса. Одному из нас ОН предсказывает рак желудка, который уже был установлен в Европе.
Другого предупреждает, что надо спуститься в долину, так как он прочел в его глазах первые признаки сильного жара и горной болезни. Наш друг покинет хижину отшельника, улыбаясь, так как чувствует себя здоровым. Однако, два дня спустя, в лихорадке, вялый, едва дышащий, он должен будет срочно спуститься в нижний лагерь и ожидать нас там.
Я все время наблюдал за ламой. Теперь моя очередь сесть перед ним на шаткий табурет. Он долго смотрит мне в глаза, щупает мой пульс в течение целой минуты. Потом объявляет с дружеской улыбкой, что я - в полном порядке. Я не суеверен, но почувствовал себя утешенным, более уверенным в себе, готовым к действию.
По возвращении в Катманду я простился с группой туристов и пошел в аэропорт встречать другую группу. Это люди из южного Тироля, одна австрийка и немец. Я их всех хорошо знаю, так как был с некоторыми раньше в походе или на восхождении. Наша цель на этот раз - Шиша Пангма высотой 8012 метров. Это самый низкий восьмитысячник. Я изучал эту вершину по фотографиям, по книгам и специальным журналам. Если я организовал экспедицию правильно, я попаду в базовый лагерь с нерастраченным запасом сил и возможностей, несмотря на то, что не знаю подъезда к лагерю со стороны Тибета.
Я был особенно счастлив тем, что моя жена Брижитт прилетела с этой группой. Вновь прибывшим трудно адаптироваться к медленному ритму жизни в Непале. Я здесь уже несколько недель и приобрел внутреннее спокойствие, которое охватывает всех приехавших с визитом в эту страну. Я сделал как бы своей мирную медлительность ламы-врача из Ло Мантанга. Я не живу больше глядя на свои часы-браслет, а живу согласно своему внутреннему ритму: засыпаю, когда устал, встаю, когда чувствую, что пришел момент идти дальше. Невозмутимость и благодушие непальцев позволяет приезжим чувствовать себя в этой стране, как у себя дома.
Мы использовали для проезда по тибетской территории джипы и грузовики вместо портеров; это сократило время на привыкание к высоте и местной кухне. Некоторые из прибывшей группы страдали от болей в желудке. Подниматься на высоту 5000 метров в автомобиле оказалось не лучшим способом. На тибетской границе у нас были неприятности с погрузкой в машины, которых не хватало. Но на этот раз это было связано с поведением представителей Тибетской альпинистской ассоциации (ТМА). Нашими попутчиками на подходах к базовому лагерю у Шиша Пангмы были двое мексиканцев (муж и жена) и группа из десяти французов.
Последний участок подходов до высоты 5600 метров требует организации каравана яков. Это потребовало дополнительных расходов, которые были просто вымогательством со стороны представителей ТМА. Похоже было, что если мы не заплатим дополнительную сумму чаевых, наше прибытие в базовый лагерь будет задержано на неделю. Наш офицер связи, тибетец, согласный с китайской политикой, с трудом сдерживал победную улыбку. Я чувствовал себя в ловушке. Я заплатил, сказав несколько крепких слов этому военному взяточнику. С этого момента контакт с ним оставался минимальным.
Помимо этих препятствий, путешествие на джипе по Тибету не лишено привлекательности. Мы едем по верхнему плато со скудной коричневатой растительностью, встречаем племена номадов и стада яков. На этом фоне яркими пятнами были впадины озер с голубой водой и ледники Шиша Пангмы вдали.
Мы приехали в нижний базовый лагерь, далее можно было продвигаться пешком с караваном яков. Пока ждали появления яков, спорили с представителями ТМА по поводу повышения оплаты джипа и пермита на кинокамеру и съемку. Тибетцы не хотели упустить возможность взять с нас дополнительную незаконную сумму. Но я сопротивлялся.
Только через несколько дней прибывает партия яков, числом меньше, чем я оплатил и недостаточным, чтобы забрать все грузы сразу.
Офицер связи сухо сообщает, что других яков не будет, а сам он остается в нижнем лагере. Это классика! Офицеры связи редко поднимаются в верхний базовый лагерь, хотя это входит в их обязанности. Мы делаем несколько челночных рейсов до верхнего лагеря вместе с гружеными яками и их погонщиками.
Наконец, мы можем устроиться насколько возможно удобно в верхнем базовом лагере на высоте 5600 метров. Недалеко от нас стоят уже югославы (из Словении), которые собираются спускаться на лыжах с Шиша Пангмы, и немецко-швейцарская коммерческая экспедиция, руководимая моим другом Норбером Жоосом, с которым я сделал две попытки подняться на Эверест.
В мою группу входят: моя жена Бриджит, Михль Айхнер (Michl Aichner), Ганс Мютшлехнер и его подруга Карен Вейхард, которая будет нашим врачом, а также Робер Гассер, Гюнтер Швайцер, Морицио Лютценбергер, Руди Реннер и Стефан Плангер, с которым я ходил на Манаслу. С нами был горный кинооператор Фульвио Мариани и его ассистенты - гиды Дарио Сперафико и Флориано Кастельнуово, а также тирольский фотограф Хейни Грюбер. Эта съемочная группа пойдет впоследствии со мной на Эверест.
В течение двух недель погода была капризной: снег и холод. Самый маленький восьмитысячник показывал свои зубы. Мы установили лагерь на высоте 5800 метров и лагерь II на высоте 6400 метров. Мы поднимались туда несколько раз и возвращались обратно в базовый лагерь (5600 м), чтобы постепенно акклиматизироваться к высоте.
Тем временем Норбер Жоос вышел на вершину с одним из своих напарников с высоты 7000 метров. Два югослава были впереди на один час пути. В бинокль мы хорошо видели обе связки. Швейцарцы шли в хорошем темпе. Они догнали словенцев и легко их обходят. Несмотря на то, что пробить след в глубоком снегу стоит большого труда, Норбер и его компаньон достигают вершины в 13.00 и спускаются в базовый лагерь в 18:30. Я поздравляю их с успехом и предлагаю по чашке чаю. Я беспокоюсь о двух югославах. Норбер, спускаясь, встретил их несколько часов назад на высоте 7600, они еще поднимались, но очень медленно. Он очень настойчиво рекомендовал им сразу повернуть назад, но получил в ответ грубость.
В разрыве облаков можно было иногда видеть, как два югослава продолжают подниматься, находясь в 60 метрах от вершины. Они нарушают непреложное правило: даже в очень хороших условиях при восхождении на восьмитысячник необходимо прекращать подъем начинать спуск не позднее 15.00. Норбер нервничает, и в гневе ругается и ворчит. Но облака снова закрывают вершину, скрывая предстоящую альпинистам драму от остальных людей. На второй день лишь один и двух словенцев в шоке вернулся в лагерь. Другой после холодной ночевки под вершиной просто исчез. Как? Почему? Вернувшийся не могли дать ни малейшего объяснения. Тягостная, грустная атмосфера повисла над базовым лагерем Шиша Пангмы.
Через неделю мы тоже пытаемся взойти на вершину. Мы вынуждены провести одну холодную ночь во время бури на высоте 6400 метров: мы сидим, прижавшись спиной к стенкам палатки, выдерживаем напор ветра, который сотрясает стойки и угрожает все смести. Мороз не меньше 40 градусов, наше дыхание оставляет в воздухе застывший след.
К несчастью, менее опытная команда кинооператоров забыла свою газовую горелку, и у нас не хватает воды для питья. Мои друзья не перенесли без последствий эту страшную ночь и на следующий день утром стали спускаться. Из альпинистов, которые действовали в нашей группе самостоятельно, только Маурицио Лютценбергер за несколько дней до этого достиг вершины, и Стефан Плангер начал спускаться из под самой вершины.
В восемь утра я выползаю из палатки на высоте 7400 метров, начинаю подъем и менее чем за два часа прохожу последние 650 метров по высоте, которые отделяют меня от Шиша Пангмы. Под самой вершиной я нахожу сначала рюкзак югослава, потом лыжи, на которых он собирался спуститься к подножию горы, но его собственных следов — никаких! Я убежден, что, имея немного здравого смысла, этого несчастья можно было бы избежать. Двое словенцев имели часы и альтиметр, они получили предупреждение от опытного альпиниста, но, видя впереди только вершину, все проигнорировали и дорого заплатили за это.
Я оставался на вершине некоторое время, пока не почувствовал удовлетворение от того, что я совершил. Я делаю несколько фотоснимков, пока еще работают в аппарате батарейки. При подъеме я делал ставку на скорость движения, так как боялся переохлаждения и потери сил. Мой план осуществляется постепенно, как и предполагалось.
Я чувствую себя в хорошей физической и моральной форме, и будто каждая клеточка внутри готова к встрече с Эверестом.
На вершине я нашел ледоруб, оставленный другим альпинистом, на ледорубе — вымпел! Это будет доказательством того, что и он, и я действительно были на вершине, сменяя друг друга. Менее чем за час я спускаюсь в передовой базовый лагерь, где меня ждут Брижитт и группа операторов. Остальные уже спустились ниже. В свою очередь мы спускаемся на лыжах в нижний базовый лагерь и появляемся там во второй половине дня в метели из крупных хлопьев снега.
Предвестники раннего наступления муссона стали появляться все чаще. Два наши друга-шерпы, которые слушали по радио метеосводку каждый день, подтверждают, что прогноз не был хорошим. Я рад, что успел сделать восхождение, пока вершина не закрыла дверь. За несколько дней плохой погоды мы челноками спускаем из верхнего лагеря в нижний наше имущество. Метели продолжаются. Если действительно пришел муссон, все мои планы могут рухнуть, и шансов достичь вершины Эвереста не будет.
Я чувствовал себя покинутым, когда мои друзья и, особенно, моя жена Брижитт уехали на джипе. Они возвращались в Катманду, где уже давно для них были забронированы билеты на самолет в Европу. Моя цель, которая задерживала меня здесь, растворилась в неясной перспективе. Я посылал Эверест ко всем чертям. Первый раз в жизни меня охватила тоска по родине, и мне было больно оставаться. Я чуть не побежал за джипом, не вскочил в него, чтобы уехать вместе. И все-таки я остался с тремя кинооператорами и двумя шерпами. Брижитт умела меня убедить остаться. У нее очень энергичный характер. Конечно, она была разочарована, что не пришлось пойти на вершину, пришлось отказаться из-за метели и холодной ночи на высоте 7400 метров, но она быстро успокоилась, для нее мой проект был прежде всего. Она говорит мне: «Видишь ли, ты готовил себя к этому восхождению так тщательно, как ни к какому другому, ты полностью финансировал эту экспедицию, ты вложил в нее всю свою энергию и ты, вернувшись, ничего не получишь взамен?! Если еще будет окно хорошей погоды перед муссоном, ты никогда не простишь себе этого отступления. Так попробуй, по крайней мере!»
В течение двух последующих дней я перебирался из сектора Тибета под Шиша Пангмой в сектор Эвереста. Пока мы ехали и тряслись в машине вместе с тюками, мысли мои были в беспорядке и бурлили, как грязный поток вдоль нашей каменистой дороги. Мои друзья-шерпы Сейла и Лапка заметили это. Уже на второй вечер Сейла приходит ко мне и, опускаясь, низко садится на пятки, сжимая руками согнутые колени. Он обращается ко мне со словами, что необычно для шерпов. Шерпы - народ веселый, дружелюбный и любезный, но они редко проявляют инициативу в разговорах с членами экспедиций, если речь не идет о вопросах техники. Сейла пытается меня ободрить, сообщить мне о своем доверии. У меня надутый вид, и я разговариваю сквозь зубы. Он говорит мне твердо: «Мистер Ганс! Это еще не муссон. Не обращай внимания на облака. Они пройдут. Каждый год перед приходом муссона бывают три или четыре дня прекрасной погоды. Будь терпелив, и ты увидишь, что все пройдет хорошо». Он поднимается и уходит, и ни слова больше. Этот славный малый своим монологом улучшил мое настроение. Если он прав, то стоит выждать, поиграть с природой в игру, в которой я не командую, но и не хочу терять ни малейшего шанса.
Я закрываюсь в палатке с бумагой и карандашом и снова принимаюсь чертить планы. Я записываю на листок свои беспорядочные мысли. В следующий вечер я сижу перед кучей мороженой рыбы, но теперь я знаю, что как только я увижу гору, когда передо мной буди Эверест под ясным небом, я буду готов идти.
В момент, когда мы уже совсем близко от базового лагеря, небо неожиданно проясняется, как если бы бог ветра надул щеки и подул вверх. Когда освободился и стал четко виден весь северный склон. Эверест всплыл, огромный и очень близко. Но он кажется мне сейчас другой горой. Со времен моих попыток восхождений в 1989 и 1992 годах я привык представлять его огромной белой громадой. На этот раз Эверест был черным. Сильнейшие бури последних недель сорвали с него его белые одежды. Снег был выметен со стен, гребней и ребер. В редких местах сохранились полоски снега или льда. Я сразу вижу, что для восхождения никогда не будет условий лучших, чем в этом году; но именно в этих условиях будет, несомненно, очень трудно спускаться на лыжах.

XVIII. Безумие на Эвересте

Недалеко от базового лагеря Эвереста находится тибетский монастырь Ронгбук, точнее то, что от него осталось после прошедшей в Китае «культурной революции».
Старый, наполовину слепой монах пережил период Великого очищения почти без потерь, по крайней мере, физических. В критический момент он был далеко в горах. Он вернулся на руины и обустроил себе элементарное жилище. Я его встречал во время двух моих предыдущих визитов. В 1992 году мудрый старец говорил мне: «Не ходи на эту гору, Она слишком опасная. Сейчас год змеи. Там будет худо». Действительно, в течение недель мы страдали от яростных бурь.
И вот я снова в Ронгбуке, где в бедности живет этот монах, несмотря на то, что монастырь частично восстановлен. Его глаза казались еще более тусклыми и усталыми, но он узнал меня, и доброжелательная улыбка быстро осветила его изрезанное морщинами лицо. Я спрашиваю его, что он думает о погоде. Он поднимает одну руку к небу и говорит мне только: «На этот раз все пройдет хорошо!». Я имею слабость придавать большое значение мнению тибетских мудрецов, и его ответ производит на меня успокаивающее и мистическое действие.
Мы прибыли в передовой базовый лагерь 17 мая 1996 года. Здесь на высоте 6400 метров палатки множились, словно в космополитическом городе. Индийцы, японцы, итальянцы и немцы разместились здесь как у себя дома. Норбер Жоос тоже был здесь со своим другом австрийцем Герольдом Эннемозером. Они прибыли сюда четыре дня назад. Я был не способен различить все языки, на которых говорили в этом караван-сарае. Это была Вавилонская Башня. Восемь экспедиций получили разрешение на восхождение со стороны северного тибетского склона. С южной стороны было еще хуже, так как непальское правительство подписало 18 пермитов (разрешений). Гора осаждена со всех сторон, как на Монблане или Гроссглокнере, с той лишь разницей, что восхождение на Эверест только начинается на высоте, на которой восхождение на Монблан заканчивается.
В базовом лагере царит нездоровая обстановка. Ветер полощет национальные флаги над палатками, а группы шпионят друг за другом. Кто собирается выходить, чтобы сделать первый шаг? Кто отважится на серьезную попытку и первым навесит перила? Кто пойдет с кислородными баллонами и маской, а кто считает себя способным обойтись без этого? Эта обстановка полной противоположности интересов, и доминирующими чувствами являются зависть, недоброжелательство, подозрительность, почти ненависть. У всех одна мысль: идти на вершину во что бы то ни стало и любыми средствами.
Новость, что на другой стороне горы только что произошла небывалая катастрофа, просочилась и в наш лагерь. Американский журналист Джон Кракауэр издаст впоследствии об этом несчастье книгу-бестселлер, переведенную на французский язык под названием «Трагедия на Эвересте» (Издательство Герен, Шамони, 1998). Две конкурирующие коммерческие экспедиции под руководством новозеландца Роба Холла и американца Скотта Фишера вышли в направлении вершины с южного седла на юго-восточном гребне Эвереста. Страшная буря разыгралась на высоте более 8000 метров, это привело к гибели Р.Холла, С.Фишера, гида Анди Харриса и двух клиентов Холла, японки Ясуко Намба и американца Дуга Хансена, которые купили тур восхождения на Эверест, выбрав его в американском коммерческом каталоге. Другие участники этих экспедиций получили тяжелые обморожения.
Несчастья на Эвересте не прекращались. 17 мая австриец Рейнхард Влазих и его напарник-венгр провели ночь на высоте 8300 метров на тибетском склоне. Рейнхард уже был обессилен, но думал, что силы восстановятся в последующие часы. Однако на такой высоте силы восстановить уже невозможно, даже отдыхая: необратимые изменения в организме только усугубляются. Утром Влазих страдает от сильной головной боли и уже не в состоянии покинуть палатку. Норвежский врач поднялся к палатке, диагностировал церебральный и легочный отек, назначил лекарства и кислород для дыхания. Но невозможно было избежать летального исхода к концу того же дня.
Однако, 23 мая 16 альпинистов достигают вершины Эвереста, непрерывно снимая замечательный фильм, который фиксирует события до, во время и после катастрофы на южном склоне. Фильм точно засекает моменты спасательных работ во время катастрофы.
25 мая три члена южно-африканской экспедиции, которые в течение двух недель до этого были очевидцами катастрофы Холла-Фишера, отправились в направлении вершины. Двое из них, сопровождаемые тремя шерпами, которые несли для них кислород, достигли вершины. На спуске они видели третьего, Брюса Херрода (Bruce Herrod), который, несмотря на поздний час, упорно шел вверх. Он достиг вершины в 17.00, в 17.15 последний раз связался по рации с базовым лагерем. Больше о нем не слышали и никогда его не услышат.
Через 5 дней на Эвересте закончится сезон весны 1996 года, который добавит к его печальной статистике еще 12 жертв.
Благодаря книге Кракауэра читатели имеют полное представление о безумии, организованном коммерческим бизнесом на Эвересте. Но спустя два года, 20 мая 1998 года, 25 альпинистов в один день побывали на вершине и все спустились благополучно вниз.
18 мая 1996 года в передовом базовом лагере на северном склоне, на высоте 6400 метров, атмосфера была напряженной: тревожная смесь нетерпения, безнадежности, сожаления, гнева и слабых попыток. Группы не обменивались ни словом, даже не здоровались друг с другом. На разочарованных лицах альпинистов можно было прочесть, что они не получали большого удовольствия от того, что делали. Некоторые осаждали гору уже три месяца. Бури на высоте свирепствовали несколько недель, редко оставляя окно для возможного восхождения.
Тем не менее, 22 альпиниста достигли вершины со стороны Тибета (северного склона). Несколько человек, страдая от полученных тяжелых обморожений, с перевязанными ногами и руками, в базовом лагере ждали возможности транспортироваться вниз.
10 мая, в тот день, когда Холл и Фишер повели на южное седло своих клиентов, три индийца были на северо-восточном гребне со стороны Тибета. В абсурдном соревновании быть в 1996 году на Эвересте первыми они опережали японскую экспедицию. Эта концепция национальной гордости, лишенная здравого смысла, привела к ужасному результату 10 и 18 мая на высоте 8400 и 8700 метров.
Индийская экспедиция была организована по-военному, в ней участвовали 39 представителей пограничной полиции, из которых Ю человек собирались взойти на вершину. Руководитель экспедиции, сидя в базовом лагере, по рации отдавал приказы. Трое индийцев поднялись значительно выше 8000 метров, они предупреждают базу, что им «не хватает» кислорода, чтобы подниматься выше. Они получают приказ «надеть маски и подниматься до вершины», они подчиняются и, шатаясь, идут на вершину. Немного позже 18.00, когда на высоте разыгралась буря, заставившая спускаться Холла и Фишера, трое индийцев сообщили по рации, что достигли вершины. Они, возможно, сами в это верили, но в действительности были на 200 метров ниже. Командир отдал приказ быстро спускаться. Сам он связался по спутниковой связи с Нью-Дели и доложил о мнимой победе индийцев. Немного позже 21.00 трое несчастных снова вызывают базу и сообщают, что не в состоянии спускаться. На этот раз в ответ они не получают ни директив, ни даже каких-либо слов ободрения.
В этот момент, немного ниже два японца, сопровождаемые тремя непальскими шерпами, которые несли кислород, устроили себе довольно комфортабельный бивуак. На следующий день, достигнув второй ступени взлета гребня, они пройдут не останавливаясь рядом с тремя индийцами, которые выжили на этой высоте без кислорода и палатки. Хотя позже японцы могли точно описать состояние индийцев (обессиленные, замерзшие), в тот момент они не сказали им ни слова; они не дали им ни кислорода, ни воды - это уменьшило бы их шансы достичь вершины. Невозмутимо они продолжили свой путь до вершины и достигли ее к 14:00. Буря еще продолжалась.
При спуске японцы снова проходили вблизи трех индийцев. Один из них к этому времени был мертв, как показывали они позже на судебном процессе, другой бредил, о третьем ничего не было сказано. Придя в базовый лагерь, Эйсуке Шикелава продиктовал одному английскому журналисту следующее заявление: «Мы сами были слишком обессилены и не могли им помочь. Мораль - это роскошь, которую нельзя себе позволить на высоте выше 8000 метров».
17 мая шесть других индийцев вышли на вершину; они прошли мимо тел своих товарищей. На этот раз пять человек достигли вершины, побывав на крыше мира.
Норбер Жоос, который только что вернулся, сделав заброску на высоту более 7000 метров, с горечью описывал жалкое состояние верхнего лагеря. Многие делали это место своим лагерем I, другие - лагерем II, в зависимости от стиля экспедиции. Это место нельзя миновать, оно проходится всегда и имеет стратегическое значение, где каждый восходитель должен отдохнуть и даже провести, если возможно, ночь. Норбер рассказывал, что там наверху хаос из старых палаток вперемешку с новыми, кучи отходов, множество перильных веревок и брошенных кислородных баллонов. В гневе он грозил руководителям экспедиций, которые еще оставались, довести это до сведения Тибетской Альпинистской ассоциации в Лхасе. Здесь, в передовом базовом лагере, он «разбирался» с британской экспедицией, которая оставила свои верхний лагерь в неописуемом состоянии. Консервные банки, ящики, полиэтиленовые мешки, алюминиевые стойки, куски пластика, пустые газовые баллоны, батарейки и так далее были разбросаны повсюду. Эти господа даже не считали необходимым закопать свои фекалии. И сверх; этой кучи мусора они оставили пустые, аккуратно сложенные, совершенно новые мешки для мусора, доставленные из Лхасы.
Каждая экспедиция обязательно покупает в Лхасе несколько мешков для мусора в соответствии с объемом предполагаемых отходов Офицеры связи, как правило, некомпетентные, но хорошо оплачиваемые, отвечают за контроль спускаемых и вывозимых отходов, но они ничего не делают и не выполняют свои обязанности. Обычно офицеры связи остаются в нижних базовых лагерях возле джипов. Они хорошо проводят каникулы у подножия Эвереста, редко справляясь со своими обязанностями и исчезая при малейших трудностях.
Эти функционеры Китайской Народной Республики получают от экспедиций примерно 2000 долларов, эта сумма намного выше платы за работу высотного портера, гораздо более трудную. Кроме оплаты, офицер связи получает полный комплект альпинистского снаряжения стоимостью около 2000 долларов. Это пластиковые ботинки и спальный мешок, палатка и кошки, которые он никогда не использует для работы. Как только эти вояки возвращаются в город, они все распродают, поскольку вновь все получат от следующей экспедиции. В действительности никто из известных мне офицеров связи никогда не поднимался выше 5000 метров. Известные на весь мир альпинисты считают эту должность ненужной.
В 1988 году нашу мини-экспедицию на Канченджангу сопровождал офицер связи от самого Катманду. Он сел с нами в самолет Катманду — Биратнагар, потом летел из Биратнагара в Тапледжунг, где исчез на несколько дней под предлогом встречи с друзьями. Больше мы его никогда не видели.
Для восхождения на Эверест я дал себе семь дней. Я задержал несколько яков до 27 мая. Как всегда, я хотел подниматься быстро, взять гору врасплох, удивить ее и находиться в одиночестве большую часть времени. В своей тактике я придерживался трех моментов: иметь хорошую акклиматизацию, подниматься на вершину очень быстро и спускаться, не задерживаясь.
Недалеко от базового лагеря находятся прижатые друг к другу несколько ледовых конических сераков, оставшихся после таяния ледника. Ожидая возвращения хорошей погоды, я принимаюсь для развлечения лазать по эти вертикальным ледовым башням. Работать ледорубами, правильно вбивать кошки, поднимаясь по этим природным скульптурам - все это поглощает внимание, гонит отрицательные мысли, связанные с недавними событиями.
В базовом лагере все больше пустых мест. Несмотря на свое недовольство лагерем, Норбер Жоос все еще здесь. Не ушли также немецкая группа, два мексиканца и небольшая группа японцев, не тех. которые затеяли трагическую дуэль с индийцами. Я не могу точно определить, кто является членами экспедиции, а кто пришел сюда треккингом наблюдать события издалека.
20 мая с группой операторов я поднимаюсь для разведки на северное седло, где мы оставляем небольшую заброску: материалы для съемок, палатку, газовую горелку, пару лыж и пару лыжных ботинок. Если мои проекты относительно спуска реализуются, я должен буду сменить здесь ботинки, чтобы иметь шанс справиться со спуском по очень крутому склону ниже северного седла. Выше седла разбросаны кучи нечистот, оставшиеся от прошлых экспедиций, и я понимаю гнев Норбера по этому поводу. Испытывая отвращение к этому месту, мы спустились в базовый лагерь, чтобы ждать хорошей погоды. Но погода была нестабильна и непредсказуема. В верхних лагерях царят буря, снег и холод.
18 мая трое японцев вышли к вершине. 20 мая двое из них вернулись: руки и ноги сильно обморожены, на лицах следы больших усилий. Со слезами они рассказывают, что потеряли руководителя экспедиции. Он вышел из палатки, чтобы уточнить маршрут, и исчез в шквалах ветра. Они выбились из сил, нервы начали сдавать. С большим трудом они воздвигают из камней погребальную колонну и прощаются со своим другом в короткой и трогательной церемонии. Эверест не делает подарков. Я вспоминаю старого монаха в Ронгбукском монастыре. Что он хотел сказать словами: «Все пройдет хорошо на этот раз», делая акцент на «этот раз»?
Во второй половине дня 20 мая погода, наконец, улучшается. Облака освобождают вершину, выглядывает солнце. Двое немцев поднимаются для ночевки в первый верхний лагерь, и на следующий день они идут в направлении лагеря II на высоте 7800 метров. Когда они приближаются к палаткам этого лагеря, то не могут поверить своим глазам: прямо на них, шатаясь, как пьяный, идет потерявшийся японец! Он страдает от сильного обморожения лица, рук и ног, а также от горной болезни и не может назвать своего имени.
Он бродил на высоте в течение трех дней и не мог найти путь спуска. Это просто чудо, что он вообще выжил. В смятении он хочет снова идти наверх. Немцы связали беднягу, уложили в теплую палатку, дали кислород и провели ночь рядом с ним.
На следующий день утром 22 мая японец чувствует себя немного лучше. Он натягивает ботинки, одевается и направляется... не вниз, а к вершине. Немцы силой удерживают его от этого, его убеждают и принуждают остаться в палатке на высоте 7800 метров на северном склоне Эвереста! Наконец, поднимаются двое шерпов из японской экспедиции. Они привязывают к веревке своего руководителя и медленно, но твердо, спускают его в нижние лагеря.
Двое немцев спасли жизнь японцу спустя менее двух недель после того, как другие японцы оставили индийцев под предлогом, что на этих высотах нет больше морали. А для немцев эта спасательная акция означала конец реализации их мечты. Не имея больше энергии для другой попытки, они вернулись в Европу. В свою очередь на вершину пошли двое мексиканцев. Теперь в базовом лагере спокойно, и погода обещает улучшиться.
22 мая — мой пятый день в базовом лагере. Снежный флаг, поднятый ветром над вершиной, неожиданно сложился. Буря на высоте прекратилась, внизу стало холоднее. Сейла и Лапка вызывают меня из палатки: «Мистер Ганс, мистер Ганс, надо идти наверх. Это последние дни хорошей погоды перед муссоном. Надо торопиться!». Моя кровь сделала только один круг. Сердце забилось, как у молодого влюбленного. Я был во власти порыва и желания. Вот мой шанс. Наконец!
Мы вкратце проследили нашу тактику, которая была составлена задолго до этого. Мои двое шерпов поднимаются немного выше северного седла, ставят там маленькую палатку, отдыхают и ждут. Таким образом, у меня будет одна «пересадка», пункт поддержки, якорь в долгом одиноком марше.
23 мая в 5.00 я слышу из своей палатки голоса Сейлы и Лапки: «Мистер Ганс, погода сегодня очень хорошая. Нет проблем. Мы сейчас выходим. До встречи». Они берут с собой маленькую рацию. Стартер дал сигнал выхода.
Я выглядываю из палатки и щурюсь, глядя на восходящее солнце и бледно-голубое небо: нигде ни облачка. Я чувствую, что могу довериться; одеваюсь, плотно завтракаю, стараюсь успокоиться и обрести внутреннее равновесие. Внутреннее напряжение должно перерасти в позитивную энергию. Я наблюдаю за шерпами в бинокль, они прошли северное седло. Когда шерпы достигли высоты 7500 метров, мы связались по рации: наверху все в порядке, погодные условия 6 отличные.
Мне нужно будет тщательно дозировать расход сил: поначалу идти медленно, но не слишком, сохраняя резервы для спуска. Вершина становится твоей только после того, как ты спустился вниз, до этого ты сам принадлежишь ей. Пока я еще раз перебирал все в голове, я пил и пил, поглощая жидкость, как верблюд перед пересечением Сахары. Напиться вволю жидкости очень важно, и я пил весь день. Мои друзья операторы тоже готовили себя к выходу. Это Флориано Кастельнуово - здоровый малый, всегда в хорошем настроении, и скалолаз Дарио Сперафико — худощавый и крепкий, который не оставался долго на одном месте. Оба были из города Лекко (Lecco) в северной Италии. Еще с нами был фотограф Хейни Грюбер из Ультенталя. Все трое имели большой опыт пребывания в высотных условиях. Мы заключили соглашение с Австрийским телевидением о съемках фильма о моем восхождении на Эверест и последующем спуске на лыжах с самой вершины. Было предусмотрено, что все трое поднимутся на северное седло, поставят там палатку и будут снимать, используя сильный телеобъектив. Я доволен, что они будут наверху, так как буду чувствовать себя менее одиноким.
Мой план удачен. Я иду на восьмитысячник, я атакую его в новом стиле. Моя тактика основана на контролируемой скорости. Я не беру с собой никаких средств, обеспечивающих безопасность: ни палатки, ни спального мешка, ни горелки, ни продуктов, ни веревки, ни даже ледоруба (отсутствие ледоруба, как покажет время, было ошибкой). В моем рюкзаке за спиной только один литр чая в алюминиевом термосе, пара кошек и маленькая рация, чтобы разговаривать иногда с друзьями, а не для того, чтобы звать на помощь: на этих высотах нельзя рассчитывать, что тебя спасут. На мне одежда и обвязки, используемые при скалолазании. В руках у меня две телескопические специально изготовленные палки, ручки которых имеют площадку для опоры руки, чтобы заменять ледоруб и для возможности отдыхать немного на крутых склонах при спуске. Лыжи длиной 1 м 60 см будут находиться в рюкзаке или тащиться за мной, пристегнутые маленьким карабином к обвязкам.
23 мая в 17.00 мы покидаем вчетвером базовый лагерь. Первые шаги в пластиковых несгибаемых альпинистских ботинках кажутся неловкими, неуверенными. Я доволен, что, наконец, вышел и могу свободно тратить свою энергию. В этот момент ничто не могло бы меня остановить. Я хочу подниматься без остановок от базового лагеря до вершины и сразу спускаться. Без верхнего лагеря, без бивуака для ночевки, без большой остановки. Таков новый стиль, который я надеюсь продвинуть. Со времен двух моих предыдущих экспедиций я знаю нижнюю часть склона до высоты 8000 метров поэтому здесь я смогу подниматься ночью при свете маленького фронтального фонаря. Мой план предусматривает достижение вершины Эвереста к 12.00. На вершине мне нужно будет решить: или я спускаюсь на лыжах, или пешком, как все мои предшественники. Кошки или лыжи? Классика или новаторство?
Экстремальный альпинизм в настоящее время — это ставка в жестоком соревновании. Каждый претендует осуществить невиданное ранее. Опыт, приобретенный в удачах и поражениях, позволяет идти все дальше. Выдающиеся альпинисты, как и другие спортсмены высокого уровня, как чемпионы по шахматам, избегают знакомить со своими последними находками, приемами, хитростями и уловками, а также с новой тактикой боя. Момент пришел - и каждый за себя, для себя, для своего успеха. В этом восхождении на Эверест я должен положить на чашу весов все, на что я способен.
Я быстро нашел свой ритм. Я продвигался легко: рюкзак и лыжи не тяготили меня. В 20.00 Флориано, Дарио, Хейни и я почти одновременно приходим к палатке на северном седле. Они дальше не пойдут. На леднике Ронгбук уже ночь. Час я отдыхаю в палатке и пью много-много чая. Наполняю термос чаем, съедаю кусок шоколада и выхожу в темноту. Едва я покидаю палатку, как меня охватывает одиночество. Я бы предпочел ночь с полной луной, чтобы склоны Эвереста были лучше освещены, но сейчас на небе лишь несколько звезд. Темноту передо мной пронизывает луч моего налобного фонаря, который работает от двух литиевых батареек, легких и эффективных. Две запасные батарейки лежат в кармане брюк. Фонарь освещал путь в пределах 7-8 метров.
Я стараюсь шагать в такт со своим пульсом, пользуясь старым рецептом, который до меня помогал поколениям альпинистов. Я считаю свои шаги до десяти, потом до ста и повторяю счет снова. Это помогает мне поддерживать частоту пульса и сохранять силы. Под ногами скрипит промерзший плотный снег, наметенный ветром. Условия идеальные, мечта альпиниста. Нога не проваливается, поверхность хорошо держит; по склону крутизной до 40 градусов подниматься приятно. Кроме того, даже не холодно. Я взмок в своей слишком теплой одежде. На мне был комбинезон из сверхмодной ткани «хай-тек» (high-tech), пуховые сверхлегкие штаны, пуховый жилет, внешний противоветровой комбинезон, пара шерстяных носков, туристские горные ботинки из пластика с мягкими вкладышами и шерстяная шапочка. В кармане жилета находится маска для лица из неопрена и темные солнцезащитные очки. На запястье электронные часы с вмонтированным альтиметром, на руках толстые пуховые рукавицы. Наконец, на шее у меня две цепочки: на одной - тибетская драгоценность, которую мне подарил Рейнхольд Месснер после нашего общего восхождения на Чо-Ойю, и которая всегда со мной; на другой висит серебряный медальон, который моя сестра. всегда очень заботливая ко мне, уговорила меня носить с первых моих шагов в горах.
Очень быстро я отправил свой жилет в рюкзак. На моих часах 22.30. альтиметр показывает 7450 метров. Палатки Сейлы и Лапки должна быть недалеко. Я просматриваю в конусе света от фонаря склон вправо и влево, пронизываю лучом темноту во всех направлениях, но палатки не нахожу. Кричу и зову по именам своих друзей-шерпов, но ответа нет! Меня охватывает разочарование. Я поднимаюсь выше, но через 50 метров набора высоты понимаю, что забрался уже слишком высоко. Опять кричу и зову. Тихо. Включаю рацию в надежде, что шерпы вышли на связь, но ответили мне мои кинооператоры. Они сообщили высоту, на которой находятся шерпы, о чем те сообщили в конце дня. Что-то не склеилось. Охватывает сомнение. Это не страх, но я знаю, что мой проект рухнет, если я не найду палатку.
Чтобы идти дальше, мне нужен, как и предусматривалось, отдых в палатке, много чая и несколько слов поддержки и ободрения. Я был уверен, что палатка недалеко. Спускаюсь на несколько метров, легко нахожу свой рюкзак и лыжи, которые оставлял, и спускаюсь дальше еще несколько минут. Только теперь замечаю, что, надевая рюкзак, оставил чуть выше свой пустой термос. Мне совершенно необходимо его наполнить. Я поднимаюсь, чтобы взять термос, и зигзагом спускаюсь снова. Без конца кричу в ночь два имени. Проверяю высоту по альтиметру. Каждые 4-5 метров останавливаюсь, чтобы осветить лучом все вокруг. Наконец, отпускаю град ругательств и получаю слабый ответ. Вскоре я почти упираюсь прямо в палатку - маленький серый домик, который всплыл в огромной пустыне льда. Занятый своими проблемами, я просто прошел мимо, не заметив ее.
Небольшая небрежность в плане стоила мне непредвиденного расхода энергии при этом подъеме на сто метров. А теперь кровь стучит в висках и душу терзает тревожный вопрос: «Эти сто метров, не будут ли они мне стоить вершины?»
Я ныряю в палатку. Сейла и Лапка удивляются, что я так высоко поднялся. Они готовят мне чай очень быстро, так как воды уже натопили из снега. В горячем чае я размачиваю несколько бисквитов, но на самом деле я не голоден, а только хочу пить. Шерпы говорят, что лучше бы я оставил здесь лыжи, а взял бы вместо них дополнительную флягу чая. Я размышляю: их слова отражают весь опыт, полученный в высоких горах Гималаев. Но я отрицательно качаю головой: я возьму лыжи с собой в соответствии с принятым планом.
Мои часы показывают несколько минут после полуночи. Это начало нового дня 24 мая 1996 года. Я собираюсь отдохнуть и расслабиться еще немного. Растянувшись, я молча лежу в палатке и слышу успокаивающие голоса двух моих друзей; иногда хорошо ощущать, что ты не один.
В 1.15 я выхожу из палатки в темную ночь. При свете фонаря я нахожу следы своих ботинок и кошек. Они похожи на маленькие следы птичьих лап, и едва видны на твердом снегу. Я надеваю на плечи рюкзак и тут же чувствую его вес, хотя он не превышает пяти кг: на высоте 7600 метров каждый грамм весит фунт. Я не забываю взять лыжи.
До этого момента я регулярно смотрел на часы и альтиметр, чтобы сориентироваться. Но в дальнейшем это мало для меня значило. Наступают самые изнурительные часы моей жизни. С момента, когда я оставил в палатке моих шерпов и до наступления рассвета я нахожусь во враждебной среде. Абсолютная изоляция, тоска и сомнения охватывают меня. Делая шаг вперед, я чувствую себя подавленным и удрученным и повторяю: «Какой же ты идиот, что ты здесь делаешь?»
В то время, как каждая клеточка моего тела кричит мне: «поверни назад!», - я продолжаю идти; а толкают меня вперед все эти годы жизни, полностью отданные альпинизму. Это как снадобье или наркотик, которыми я отравлен; я просто одержим высотой. Если я откажусь сейчас, нужно будет, чтобы я вернулся позже и попытался еще раз. Я успокоюсь только после восхождения. Ведь монотонность движения, напряжение сил и страх всегда присутствуют в подобном случае, и отступление сегодня было бы связано только с моральной слабостью, поскольку сегодня погода хорошая, и я в хорошей физической форме. Мне не будет прощения, и тогда я начинаю считать свои шаги: один, два, три... двадцать восемь, двадцать девять, тридцать. Я останавливаюсь и перевожу дыхание, делаю паузу, потом начинаю считать снова...
Я снова думаю о своем плане. Он кажется мне совершенным: подниматься ночью, лишив себя бивуака, который, на мой взгляд, может быть роковым при восхождении на восьмитысячную высоту. В течение долгих часов, проведенных в палатке, тело не отдыхает, тоска-тревога предательски подползает и берет вас за горло, порождает сомнения и снижает моральную стойкость. Физические силы также расходуются в часы бездействия в обедненном кислородом воздухе. Я всегда вспоминаю свой первый бивуак на Чо-Ойю. Рейнхольд Месснер каждые полчаса будил меня, выводя из состояния тревожного сна. Смертельно уставший, я переворачивался в спальном мешке и прижимался головой к стенке палатки. Рейнхольд говорил мне: «Не забивайся в угол, тебе будет не хватать кислорода, и разболится голова!».
Для того, чтобы нести бивуачное снаряжение, требуется дополнительный расход энергии. Большую часть времени этот груз обычно несут шерпы, которые нагружают себя, чтобы облегчить альпинистов. Но это не мой стиль. Я не хочу сглаживать путь и устранять препятствия с помощью слуг. От своих шерпов, двух верных друзей, я жду только моральной поддержки. Они приняли меня в свою палатку, они напоили меня чаем. Это уже много.
В Катманду уже давно живет американская журналистка Элизабет Хоулей. Она предоставляет информацию о событиях в Гималаях важным агентствам печати, например, Рейтер, и сотрудничает с большим числом специализированных журналов: American Alpine Journal, L'Himalayan Journal, Alp, Climber, Climbing, Klettern, Vertical, Yama-kei. Я познакомился с ней во время своей первой экспедиции с Рейнхольдом, которым она увлеклась. Они взаимно оценили друг друга и виделись всегда с удовольствием.
В своем старом Коккинеле VW с шофером за рулем, она посещает экспедиции в отелях. Миссис Хоулей также гарант Гималайского общества, она получает от Министерства по туризму информацию относительно выданных разрешений на восхождения. Каждая экспедиция перед выездом в район восхождения заполняет для миссис Хоулей анкету внушительного содержания.
По возвращению экспедиций в Катманду миссис Хоулей, всегда хорошо причесанная и одетая в английском стиле, приезжает снова, чтобы зарегистрировать события, происшедшие в процессе экспедиции. Таким образом, в течение многих лет «решительная леди» составила гигантский, наиболее полный, банк данных и подвела этим уникальный итог Гималайских восхождений.
В этом банке можно найти записи обо всех успехах и поражениях на Гималайских вершинах, маршруты восхождений, число высотных лагерей и так далее.
Все известно миссис Хоулей о вершинах-восьмитысячниках. Это впечатляет. Но, поднимается ли альпинист на вершину с кислородом или без него, ей безразлично. Она фиксирует при случае эту информацию, но не придает ей большого значения; только достижение вершины имеет ценность в ее глазах.
Я обязан сказать миссис Хоулей, что вопрос кислорода на очень больших высотах имеет первостепенное значение. Я не восходил ни на один из восьмитысячников, пользуясь дополнительным кислородом из баллонов, так как не хотел хитрить ни с горой, ни с самим собой. С «английским воздухом», как называют искусственный кислород шерпы, восьмитысячник попадает в ранг вершин с высотой до 7000 метров. Это, как если бы спринтер пользовался допингом, или, как если бы при подъеме на перевал во время гонки «Тур де Франс» велогонщики включали моторы. С момента, когда Рейнхольд Месснер и Петер Хабелер 8 мая 1978 года взошли на Эверест без кислорода, этика гималаизма, на мой взгляд, фундаментально изменилась. Это вопрос честности и «чистоты» (чистоплотности), ничего больше, но и не меньше. И «чистота» может пониматься во всех смыслах этого термина, так как до настоящего времени никто не спускает вниз свои пустые баллоны! Я был бы счастлив, если бы смог помочь миссис Хоулей осознать это.
При восхождении на Эверест в 1996 году я использую опыт, приобретенный за 100 недель экспедиций, более 2000 маршрутов в Альпах, пройденных с успехами или поражениями, с использованием эффективной или ошибочной тактики. Мне следует обратить весь опыт в когерентный пучок положительной энергии, даже если, медленно поднимаясь ночью, я сознаю свою незначительность и хрупкость на склонах этой огромной горы. В классификаторе Элизабет Хоулей я в настоящий момент только незаполненная карточка, номер, который через несколько дней будет классифицирован: успех (вершина) или поражение, гибель или спасение.
Между 4.30 и 5.00 часами рассвет медленно прогоняет ночь. Темные профили вершины проявляются на еще темно-синем небе. Я невольно останавливаюсь, когда поднимается занавес перед грандиозным спектаклем. Горы освещаются: сначала вершины, потом склоны и гребни. Все краски палитры возникают в Гималаях. Я ищу знакомые мне вершины: Пумори, Чо-Ойю, Макалу, но быстро устаю читать в этом открывшемся моим глазам атласе гор. Мой альтиметр показывает, что я уже на высоте 8300 метров, намного выше, чем предполагалось на этот час. Я утешаюсь тем, что после темной ночи попадаю в ясный день и могу, наконец, видеть далеко впереди себя!
Я оказался в том месте, где большая часть экспедиций ставит последний высотный лагерь перед штурмом. Разорванные палатки наполовину засыпаны снегом. Вокруг видны более 200 пустых кислородных баллонов и целая куча спичечных коробок. Странные предметы в ледовом мире, воздвигнутые навечно памятники человеческой глупости на высоте 8300 метров, их металлические корпуса блестели в лучах восходящего солнца.
Я останавливаюсь, опираясь на палки, и отвожу взгляд от этого невеселого зрелища. В этом призрачном городе я замечаю две незаваленные палатки. Подхожу ближе, заглядываю внутрь и содрогаюсь: обращенный лицом ко мне, лежал мертвый человек, завернутый в свой спальный мешок. Это, конечно, австрийский альпинист Рейнхард Влазих, умерший несколько дней назад от острой горной болезни, несмотря на оказанную врачебную помощь. Не в первый раз я встречаю труп на восьмитысячнике, но не могу к этому привыкнуть. Немногие мертвые захоронены, большая часть их даже не засыпана. Они остаются на том месте и в том положении, в котором их застала смерть до тех пор, пока через много лет не поглотит их природа.
Я убежден, что умереть на этой высоте легко: просто перестает функционировать организм. Выше 8000 метров всякая мысль, каждое слово, размышление, решение, любое движение чрезмерно утомительны. Там, наверху, обусловленность предшествует жесту: сейчас ты должен подняться, потом должен взять свои палки, ты должен воткнуть палки в снег и поставить правую ногу впереди левой. Со мной случалось, что, поднявшись на высоту 8000 метров с грузом, я решил немного отдохнуть и опустился на склон, но подняться было уже очень трудно; я не ощущал страха за жизнь, только хотел покоя. Именно поэтому я утверждаю, что, находясь в определенной степени изнурения, гораздо проще растянуться, лечь, заснуть и умереть, чем цепляться за жизнь.
В момент, когда я, потрясенный видом трупа Влазиха, отвел глаза, мне показалось, что я слышу голоса в другой палатке.
На высоте 8000 метров требуется время, чтобы интерпретировать получаемые сигналы. Очень часто сознание на высоте нечеткое. Но эти голоса реальны. Наконец, я вспомнил, что два мексиканца Юри Контрерас и Гектор Понсе покинули базовый лагерь три дня назад и пошли в направлении вершины. Я спросил вполголоса: «Хелло?». Молния на входе в палатку медленно открывается. Один из двух людей высовывает голову. Я едва понимаю, что он говорит, так как на уровне его губ закреплена маска дыхательного аппарата, соединенного с баллоном кислорода. Более того, он еще в базовом лагере страдал от воспаления голосовых связок, которое на высоте обострилось. Видно было, что он тяжело дышит; я посоветовал ему открыть предохранительный клапан, чтобы увеличить расход газа. Потом я вежливо попрощался, как если бы встреча состоялась на тротуаре в Катманду.
Я делаю один глоток из термоса и медленно иду снова. У меня нет больше ощущения одиночества, потерянности на этой огромной горе, но теперь меня одолевает усталость. Ноги мгновенно отяжелели. Я не имею больше сил и ритм движения сократился до десяти шагов. Я останавливаюсь и жду, чтобы мой пульс успокоился, стараюсь не смотреть на вершину, которая мне кажется все дальше. Имеют значение только несколько метров непосредственно впереди меня. Я пытаюсь выдыхать до конца, чтобы вдохнуть побольше нового воздуха, начинаю дышать все чаще и не могу себя контролировать.
Неожиданно, за 250 метров до вершины, то есть на высоте почти 8600 метров, я чувствую себя совершенно изнуренным, опустошенным, обессиленным до последней степени. Мое тело ведет себя загадочным образом. Ноги стали деревянными: когда я ударяюсь коленями о скалу, я ничего не чувствую. Ноги бесчувственны до самых стоп. Перед глазами все вибрирует, и сам я немного качаюсь. Я не помню ощущений хоть немного похожих, и не знаю, как их сейчас интерпретировать, но одно ясно: я выбился из сил.
Я присел, вернее, рухнул на «пятую точку» и задумался о своем состоянии. Медленно, очень медленно, я, наконец, понял причину своего изнурения: чувствуя близкий успех, я не снижал темпа, я шел быстрее чем позволяли мои возможности, не заботясь о сохранении резерва сил. Я был разочарованным, но очень слабым, очень усталым и не имел воли продолжать. Даже для того, чтобы упрекать себя за ошибки, не было сил. Я был безразличен ко всему. Было ясно, что я не иду на вершину так же, как в предыдущие две попытки, вот и все!
Я смотрю вниз, потом украдкой смотрю наверх, но вид вершины внушает мне отвращение. Справа и слева рельеф смешанный (лед и скалы), технически довольно простой, но трудоемкий и тягостный. Я нахожусь немного выше первого взлета на предвершинном участке северо-восточного гребня Эвереста. Я немного скольжу вниз, сажусь на уступ скалы и вынимаю рацию. Вызываю. Сразу слышу ответ. Кинооператоры и шерпы давно нетерпеливо ждали этого момента, так как уже несколько часов беспокоились. Я объясняю, что со мной происходит, говорю, что обессилен, по-видимому, из-за резкого подъема этой ночью. Я говорю: «С меня довольно, больше идти наверх не хочу. Постараюсь немного восстановить силы и потом начну потихоньку спускаться». Ответ задерживается. Мои друзья в своих палатках так же разочарованы, как и я. Каждый из нас вложил много энергии в этот проект. Теперь команда рекомендует мне быть осторожным, так как знают, что усталость удесятеряет риск.
Хейни Грюбер говорит мне: «Ганс, позаботься о себе. У тебя достаточно опыта, чтобы самому принять правильное решение». Аппарат трещит. Я долго рассказываю Хейни детали, говорю, что нашел австрийца мертвым, потом обошел мексиканцев. Он дает мне высказаться, не прерывая, потом говорит: «Ганс, твой голос мне кажется невероятно твердым. Ты как будто вовсе и не устал!». В аппарате снова щелчок. Я заканчиваю связь, но последняя фраза звучит в моем мозгу как разряд. Теперь я твердо смотрю на вершину, и она не кажется мне безнадежно далекой. Силы, уверенность, мужество и решимость как бы возрождаются во мне в этот момент. Несколько слов друзей меня преобразили. Этот перелом показывает еще раз, насколько тяжело одиночество, и я счастлив, что взял с собой рацию. Я смотрю вниз: двое мексиканцев покинули свой бивуак немного позже нашей встречи; несмотря на кислородные аппараты, они еще далеко.
Я размышляю. У меня еще целый день впереди. Я мог бы идти в два или три раза медленнее, не выходя их графика. Небо голубое, нигде ни облачка, и нет ветра, тихо. Для меня эти условия очень важны и полезны. Мне ничто не угрожает. Так почему же я буду отказываться? Я остаюсь сидеть, чтобы отдохнуть, Сижу пять, десять, возможно, пятнадцать минут. Я снова чувствую себя хорошо, пропало головокружение, ноги снова стали чувствительными. Я, наконец, встаю, поворачиваюсь лицом к вершине, делаю несколько шагов и ... падаю, наткнувшись в снегу на труп.
Тело было присыпано снегом. Верхняя часть туловища, наполовину поднятая, опиралась о скалу. На лице была маска дыхательного аппарата, а рядом пустой кислородный баллон. Замерзшие руки были вытянуты вперед, как будто хотели что-то схватить. На голубых рукавицах была надпись «шерпа», но человек этот был не портером-шерпой, а членом экспедиции индийских таможенников, одним из трех, погибших в этом абсурдном соревновании с японцами.
Когда на такой высоте встречается погибший альпинист, можно лишь пройти дальше, как ни жестоко это может показаться. Невозможно ни захоронить тело на месте, ни спустить его в долину, так как вертолеты на эту высоту не поднимаются. В ближайшие полчаса % прохожу рядом с телами двух других индийцев. Хотя они погибли две недели назад, они казались заснувшими.
Эти повторяющиеся встречи с мертвыми были для меня тяжелым испытанием. Меня снова охватывает тревога. Третий индиец находился выше «второй ступени» на гребне. Сгнившая веревочная лесенка с алюминиевыми площадками, установленная здесь много лет назад китайской экспедицией, была сорвана и брошена к подножию почти вертикальной скалы. Этой последней весной японцы заменили ее закрепленной веревкой, но, тем не менее, индиец не сумел спуститься по ней на 40 метров. Подъем по этой довольно крутой скале я оценил как не очень простой на этой высоте. Поднявшись на верхнюю площадку, я уселся рядом с мертвым телом, так как сердце мое бешено билось Необходимо немного отдохнуть, передо мной еще предвершинный склон крутизной 50 градусов — стена твердого снега — фирна. Как я его пройду без ледоруба? Впервые мой спартанский набор снаряжения оказался недостаточным.
Рядом со мной находился мертвый индиец; маска с его лица была сорвана, на нем не было анораки, а только наполовину расстегнутая шерстяная рубашка в клетку. По-видимому, перед смертью индиец испытывал приступ жара - сильную лихорадку, которая побудила его раздеться. Я заметил рядом с ним молоток-ледоруб (айсбайль) и обвязки, на котором висели несколько крючьев и скоб. Головка молотка была разбита, но клюв был в хорошем состоянии. Надо мной возвышался последний склон. Мое подсознание работает для меня. Нельзя же сказать, что я рассчитывал на это заранее; и я хватаю без малейших угрызений совести ледоруб индийца. Он ему больше не нужен, а мне окажет решающую помощь.
Я медленно тащился эти последние 100 метров, иногда на четвереньках, с бесчисленными остановками. Я боролся со сном. Я не знаю, который час и больше не помню, что у меня есть часы и альтиметр. Мои физические потребности не контролируются больше сознанием. Уже давно все стало мне безразлично. После снежного склона идет горизонтальный гребень, который через 50 метров упирается в карниз. Недалеко от меня что-то шевелится. Мои шаги по почти ровному пути немного ускоряются. Поднимается слабый, но свежий ветер.
Я смотрю поверх гребня. Дальше ничего нет. Нет сомнений, что я уже прибыл, достиг вершины Эвереста. Я - на крыше мира ...

XIX. Спуск с Эвереста на лыжах

Я понимаю, что шевелилось сейчас на вершине: это молитвенные тибетские флаги, которые оставили здесь три непальские шерпы, поднявшиеся на вершину в предыдущие дни со стороны южного склона с командой операторов IMAX. Легкий ветер шевелил их. Флаги были привязаны к алюминиевой треноге немного больше одного метра в высоту, которую установили в 1992 году тирольский гид Освальд Сантен и его компаньоны. Этот геодезический знак использовался научной экспедицией для измерения высоты Эвереста.
До этого Эвересту приписывалась высота 8848 метров над уровнем моря. Рассказывают, что в один прекрасный день весной 1852 года, мелкий служащий геодезической службы Индии ("Survey of India") поспешил в кабинет директора и очень взволнованно доложил: «Сэр, я только что открыл самую высокую вершину мира». Новую вершину зафиксировали с шести различных станций наблюдения, удаленных более, чем на 100 км, и в результате расчетов получена цифра 8848 метров, как высота самой высокой горы в мире. Но ее название не было известно даже английским исследователям Гималаев. Герман фон Шлагинтвайт (Hermann von Schlagintweit), знающий Непал, полагал, что речь может идти о Гауризанкар (Gaurisankar), но высота этой вершины составляет всего 7145 метров, и она находится почти в 60 км от нового чемпиона. В честь почтенного директора "Survey of India" сэра Джорджа Эвереста, вершина XV, согласно ее регистрационному номеру, получила окончательное имя: гора Эверест (Mount Everest).
Тибетцы называют ее уважительно Чомолунгма, что означает «Богиня Мать Земли», непальцы и индийцы падают ниц при слове Сагарматха, что означает «Вершина в волнах моря». В 1992 году новое измерение уменьшило на два метра принятую высоту Эвереста - 8848 метров.
Но 24 мая 1996 года я точно достиг этой высоты этой вершины, и ни на метр меньше. Я смотрю на часы: сейчас 9.40. Я еще не в состоянии ощущать что-либо, кроме облегчения. Подо мной простиралась панорама Гималаев, которую я смутно видел, медленно поворачиваясь кругом на одном месте. Мои легкие жадно хватают разреженный воздух. Сердце перегоняет кровь по жилам только благодаря рефлексу выживания, под ребрами я болезненно ощущаю его нелегкую работу. Живая сила, казалось, загустела во мне; несмотря на усталость, я еще могу реагировать. Я не оставляю себя здесь на этой высоте, которую медики называют зоной смерти.
Я остаюсь здесь, стою во весь рост, тогда как чувство счастья, еще робкое, охватывает меня. Ведь нельзя и мечтать о лучшей погоде, и у меня целый день впереди. Со мной мой маленький, легкий как пух рюкзак, я оставил под вершиной свой термос, в котором еще есть немного сладковатого чая. Лыжи пристегнуты к обвязкам сверхлегким карабином. Я вынимаю фотоаппарат и делаю несколько снимков. Потом переключаю его на автоматический спуск и поднимаю над головой одну лыжу, стоя на вершине перед алюминиевой треногой - позднее эта фотография обойдет весь мир.
Рядом с молитвенными флагами, прикрепленный к одной из алюминиевых стоек, находится портрет Далай-Ламы, этого мирного человека, которым я так восхищаюсь. На его родине в Тибете его портреты строго запрещены со времен «культурной революции». Но здесь, на крыше мира, на границе с Непалом, где тибетцы помещают жилища своих богов, его фотография бросает вызов китайским чиновникам, неспособным прийти и его конфисковать. Какая поддержка для меня сидеть в полной тишине на вершине только вместе с ним.
За несколько минут в моей памяти всплывают почти бессознательно ориентиры моей жизни: Рейнхольд и Чо-Ойю, мой первый восьмитысячник, который я вижу сейчас прямо перед собой; Доломиты, Фридл Мютшлехнер, Сервен, Вернер Байкиршер и я на ледовой стене, Ганс-Петер Эйзендль, Брижитт, Ахорнах.
Эти воспоминания приятны, но сбивчивы и туманны, как во сне. Наконец, я выхожу из своего оцепенения, вынимаю рацию, выхожу на связь и объявляю нижним лагерям, что я на вершине. В восклицаниях моих друзей, ожидавших от меня сообщений в двух нижних лагерях, я чувствую облегчение их тревог. В течение этих последних недель вокруг меня сплотилась замечательная команда. Мой успех на Эвересте — это и их успех тоже. Я рассказываю о восхождении и говорю, что собираюсь скоро спускаться. Неожиданно приемник трещит, и в разговор врывается Норбер Жоос: «Ганс, я рад за тебя, я тебя поздравляю от всего сердца!» Голос искренний, без следа зависти. Как бы я хотел, чтобы он был рядом со мной!
После получаса, проведенного на вершине мне необходимо решаться. Буду ли я спускаться пешком, не подвергая себя дополнительному риску? Выиграть у лучших восходителей пять часов на подъеме к вершине - это уже подвиг. Должен ли я добавить к этому рекорду в последний момент глупость, спускаясь с этой горы на лыжах? Это был мой начальный план, с этой идеей в голове я выехал из Тироля два с половиной месяца назад. Лыжи — моя вторая страсть. В течение нескольких часов я их тащил сюда, на вершину. После моего стремительного восхождения они позволят мне быстро спуститься.
Я осматриваюсь вокруг. Этот склон казался мне скалистым, не подходящим для спуска на лыжах, но при взгляде на него сверху, он имеет другой вид. Я вижу повороты и отдельные участки, покрытые снегом, я пытаюсь проложить линию спуска, найти простые соединительные звенья. Складывается впечатление, что эта стена проходима на лыжах.
Я открываю маленький карабин и отстегиваю лыжи. Осторожно опускаю лыжи на снег, ставлю ногу в крепление и со страхом замечаю, что пластины крепления установлены для передней подачи. Это делается обычно на соревнованиях лучших гонщиков, как если бы здесь мне были нужны хорошо скользящие, быстрые лыжи. Очистив подошвы от снега, я с трудом защелкиваю фиксаторы креплений и тревожно осматриваю 2500 метров северного склона, вдоль которого начинает дуть колючий ветер. Я направляю лыжи под углом к краю пропасти с намерением начать движение очень осторожно, соскальзывая боком. Я пытаюсь подготовить себя психологически, прокручивая в голове два-три очевидных правила, важных для моего выживания. Я знаю, что устал, и мои рефлексы будут замедленными, я знаю, что недопустимы ни одна ошибка «закантовки» и, особенно, ни одно падение. Первое неконтролируемое падение вполне может оказаться последним. Но я также знаю, что способен спуститься по такому склону, и даже более крутому, что я много тренировался. Начало движения на лыжах потребовало больше волевых усилий, чем я предполагал. Все, что произошло на вершине, вселяло в меня уверенность, но, с другой стороны, я чувствовал себя очень одиноким, очень маленьким на этой огромной горе.
Наконец, я начал спускаться. Я съехал боковым скольжением несколько метров, потом остановился на кантах, опираясь на палки. Хорошо, что никто не видит эти первые метры спуска, когда я ощущаю себя неловким, тяжелым и боязливым. Но это начало раскрепостило меня.
Конечно, это не был лыжный спуск в классическом понимании, скорее - контролируемое соскальзывание. Я скребу крутой склон острыми как нож кантами лыж. Мои плечи и бедра касаются твердого снега на склоне. При первой возможности я останавливаюсь и выпрямляю ноги, чтобы они отдохнули. Пытаясь сделать нечто, похожее на вираж, я долго сосредотачиваюсь, сгибаю колени, потом осторожно, но с достаточной силой прыгаю, разворачиваюсь и, приземляясь, торможу кантами, чтобы не сильно скользить. Даже в Альпах спуск по крутой стене требует хорошего владения техникой «руад» (une bonne technique des ruades). На Эвересте я не был способен связать два прыжка без остановки.
В 150 метрах ниже вершины я встречаю Юри и Гектора - двух мексиканцев. Они с трудом дышат в своих кислородных масках. Они поздравляют меня, поднимая большой палец в толстой рукавице. Они кажутся очень уставшими, но и они пойдут сегодня на вершину. Некоторое время я провожаю их глазами, потом продолжаю спуск в направлении Большого кулуара. Согласно начального плана, я собирался спускаться по этому кулуару до подножия северной стены, но, прибыв в базовый лагерь, увидел, что снега в кулуаре мало. И уже тогда пришлось отказаться от прямого спуска дальше вниз. Сейчас я должен был найти другой выход. В данный момент мне преграждали путь огромные обледенелые черные скалы. Мне придется траверсировать их вправо на расстояние не менее 400 метров, спускаясь по площадкам, узкими кулуарами со снегом и вдоль склона крутизной 40 градусов.
В этом переходе я остановился перед скальным взлетом, на котором висела выцветшая веревка неопределенного возраста. Она, должно быть, была хитрым решением проблемы траверса для предыдущей экспедиции. Моя ситуация альпиниста-одиночки не позволяет мне отказываться от использования этой веревки, так как в моем положении все средства допустимы (и даже хороши), и я не на конкурсе красоты. Я снимаю лыжи, пристегиваю их к обвязкам и начинаю траверсировать обледенелые скалы, держась за веревку. Уже после четырех метров движения правая нога соскальзывает, меня заносит в сторону, и веревка под действием моего веса получает рывок. Я замираю, боясь обрушиться вниз, в пропасть. В это же время на другом конце траверса вырывается промежуточный крюк закрепления веревки, я теряю опору, падаю и отклоняюсь назад в направлении, откуда пришел. Мои толстые и гладкие рукавицы не позволяют мне крепко схватить веревку, но я успеваю намотать ее на ногу, как я это делал в юности, спуская сани, нагруженные сеном. Несмотря на растущую панику, мне удается затормозить падение. Зубами я срываю одну рукавицу, запихиваю ее под руку, голой рукой крепко хватаю веревку и медленно поднимаюсь к исходной точке траверса. Перед глазами темно, сажусь, чтобы отдышаться.
Этот траверс без веревки по обледенелым скалам не принес ничего хорошего. Я покорно сидел, говоря себе: «Этим путем не пойду!». Посмотрел вниз: «Здесь тоже ни малейшего шанса!». Поворачиваю голову, смотрю на вершину: «ты слишком устал, чтобы снова подниматься!».
Я попал в ловушку, и, тем не менее, у меня не было страха. Может быть, я стал апатичным? Я не думал ни о чем особом, просто пристально смотрел перед собой. Случайно рука нащупала на боку кошки, привязанные к обвязкам. В Альпах я давно бы их надел, чтобы траверсировать обледенелые скалы в полной безопасности, но то, что на обычных высотах является рутинным приемом, на Эвересте потребует много времени. Я отдаю себе и выполняю одно за другим строгие приказания: взять кошки, не уронить их; надеть кошки, сначала левую, потом правую; затянуть ремни кошек, но не слишком; встать, повернуться к скале; траверсировать осторожно. Наконец, я заканчиваю траверс, я у цели и чувствую облегчение.
Рассеянно я смотрю на свою руку, и проходит некоторое время, пока я понимаю, что в нервном напряжении потерял одну рукавицу, не заметив этого. Без этой рукавицы у меня нет шансов достичь долины невредимым. Очень быстро замерзнут сначала кончики пальцев, потом вся рука - уже дует ледяной ветер, и температура приближается к -25 градусам. На память мне приходит, что сотней метров ниже у Второй Ступени покоится мертвый индиец. Я вспоминаю, что на его руках была пара голубых рукавиц. Я втягиваю замерзающую руку в рукав куртки и осторожно спускаюсь по скалам, используя лыжи на нескольких узких полосках снега. Труп по-прежнему находится на том же месте, его руки вытянуты вперед. Его рукавицы меня спасут. Я открываю его рюкзак и ищу бумаги с мыслью по возвращению отдать их кому-нибудь, может быть властям. Я ничего не нашел кроме ненужных мне вещей: длинной веревки, второго налобного фонаря, резервной кислородной маски и тяжелой рации - ворох хлама, который дает лишь иллюзию безопасности. Я пытаюсь связаться с индийским базовым лагерем, но батарейки уже разрядились.
Часто останавливаясь, я спускаюсь вдоль гребня то пешком, то на лыжах, то по взлетам скал, то по надувам снега и маленьким кулуарам. Ниже 8000 метров я смогу непрерывно спускаться на лыжах по снежному склону до самой долины. Я останавливаюсь в палатке, где Сейла и Лапка приготовили мне несколько литров чая. Здесь я надеваю запасные рукавицы и оставляю рукавицу индийца.
Спускаюсь ниже к северному седлу, вблизи которого находятся мои операторы, которые уже давно меня снимают своими мощными телеобъективами. Здесь я меняю лыжи на более длинные, а ботинки на более жесткие, что облегчит мой спуск в долину. Мы снимаем лагерь и с несколькими остановками для съемок спускаемся на лыжах до самого базового лагеря. Повар вышел нам навстречу с термосом горячего чая. Я отстегиваю крепления и опускаюсь на камни. Я как мягкая тряпка, в крайнем изнурении; я не хотел бы видеть себя в зеркале в этот момент. Я вернулся туда, откуда вышел.
Сейчас 16.30, то есть на все восхождение было затрачено 23 часа 30 минут. Хейни дал мне свои вычисления: я поднялся из базового лагеря на вершину Эвереста за 16 часов 40 минут, то есть на 5 часов быстрее, чем любой другой альпинист до меня. Я спустился с Эвереста за 6 часов 50 минут, по существу, на лыжах. Горжусь ли я этим абсурдным достижением, которое никому ничего не принесло, а нужно только разве что мне самому? Мне все равно, но для меня важно, что я был на вершине, которая занимала мои мысли с юности, которая была более желанна, чем все остальные.
Сегодня 24 мая 1996 года. Я ныряю в палатку и засыпаю свинцовым сном. Но через полчаса я поднимаюсь из-за страшных кошмаров, которые начали меня мучить. Я вижу себя безнадежно спускающимся по узким проходам среди крутых склонов, где лежат трупы, и безрезультатно ищу путь в долину. Одна мысль меня донимает: не спи, не спи! Но скоро я успокаиваюсь и засыпаю снова ... на всю ночь.
Спустя несколько дней мы уезжаем на джипе и возвращаемся в цивилизованный мир. За нами остается Эверест высотой 8848 метров, который все уменьшается. Над его вершиной снова развевается снежный флаг длиной в километр, и облака, пришедшие с юго-запада, повисают на его флангах. Приходит муссон. Я едва успел пройти перед тем, как природа закрыла дверь. Я должен был бы чувствовать удовлетворение, но теперь, сидя в джипе, я перебираю перипетии восхождения как части загадки, я привожу мысли в порядок и думаю о будущем. Что теперь будет дальше? В течение многих лет моя мотивация была связана с Эверестом. За что я смогу зацепиться? Всякий другой объект может теперь показаться мне незначительным.
Кое-как джип следует своим путем через Тибет. В правой руке я сжимаю камень, который взял на вершине.

XX. Сильные обморожения на Канченджанге

Вершина Восточная Нупце (7879 м) - самая высокая в мире из непокоренных. Она находится к юго-востоку от Эвереста над сильно разорванным ледником Кхумбу. Многие альпинисты из многих стран мира атаковали эту жемчужину, немного не доросшую в размере. Сила притяжения альпинистов к этой вершине, казалось, возрастает с каждой новой неудачей. Альпинисты атакуют южную стену Нупце, которая начинается на такой высоте, на какой в Альпах уже достигается высшая точка. Эта огромная скально-ледовая стена намного протяженнее и опаснее северной стены Эйгера.
После моих успехов на Эвересте весной 1996 года я вернулся в Гималаи осенью, чтобы сделать попытку восхождения по южной стене Нупце вместе с моим другом и гидом Маурицио Лютзенбергером из Стерцинга (Maurizio Lutzenberger de Sterzing). Осень благоприятствовала, как казалось, этому восхождению.
На высоте 6800 метров мы остановились перед накатом твердого льда и проработали весь день, стараясь преодолеть опасно нависающий над ним ледяной козырек. Но это нам не удавалось. Что делать? Оставаться на бивуаке в этом месте или лучше спуститься в базовый лагерь, чтобы восстановить силы и завтра повторить попытку? После небольшого обсуждения Маурицио и я высказались за второй вариант: оставить место, которое мы уже выровняли для палатки и вернуться на высоту 5000 метров - здесь можно лучше поесть и отдохнуть.
На следующее утро мы мило сидим перед палаткой в базовом лагере за легким завтраком, погода как на открытке: голубое небо, ни облачка и умеренно тепло. Мы разговариваем о проблемах на южной стене и способах с ними покончить. Наши взгляды пробегают стену, стараясь остановиться на месте, достигнутом накануне. Но где же тот накат, та подушка льда? Маурицио, так же как и я, пришел в ужас: ночью был ледовый обвал на стене и его осколки летели «бомбами» вниз. Нашу площадку на высоте 6800 метров снесло совсем. В полном шоке мы сидим молча несколько минут. Но мы думаем одинаково: собрать вещи и бежать вниз. Восходить по южной стене Восточной Нупце у нас уже не было ни малейшего желания.
Но, едва вернувшись в Тироль, я стал мечтать о новом проекте - «трилогии», то есть о трех, следующих друг за другом восхождениях на три вершины-восьмитысячника, которых не хватало в моем списке: Канченджанга, Манаслу и К2.
Мой план казался прекрасным. Сначала, пойдя к подножию Канченджанги, получить акклиматизацию, подняться на эту третью по высоте вершину мира (8586м) и спуститься с вершины на лыжах по южному склону. Потом я планирую лететь прямо в район Манаслу. Я не хотел бы оставаться дольше, чем это необходимо, около этой вершины, на которой у меня в 1991 году случилась трагедия. Я хочу совершить безостановочное восхождение из Самагоана (Samagoan) - последней деревни на высоте 3800 метров до самой вершины высотой 8163 метра. Это было бы первым восхождением на восьмитысячник без высотных лагерей и даже без нижнего базового лагеря. После Манаслу и нескольких дней отдыха в Катманду я, по плану, перелетаю в Пакистан, чтобы совершить восхождение на К2 по юго-восточному гребню Абруццкого, в одиночку и без высотных лагерей и частично спуститься (почему нет?) на лыжах.
Я сказал своей жене Брижитт: «Если все это состоится, то после К2 я брошу свои лыжи в трещину и больше никогда не полезу на такие высокие горы». Смеясь, она ответила мне: «Каждый раз ты говорил то же самое, но всегда отправляешься туда снова». Даже если за многие годы совместной жизни моя жена привыкла к моему авантюрному существованию, для нее не всегда просто жить в постоянной тревоге.
Мне было не трудно убедить Конрада Ауэра (Konrad Auer), молодого тирольского гида из моей школы альпинизма, сопровождать меня на Канченжангу и Манаслу. Три года тому назад на Шиша Пангме ему пришлось отказаться от восхождения из-за сильной снежной бури. Он охотно принял предложение, радуясь новой возможности пойти на восьмитысячник. Конни очень сильный скалолаз и большой специалист по льду. Он совершил в спокойном и блестящем стиле несколько первопрохождений в нашем районе. Кроме того, он веселый парень, его нелегко разговорить, но если это удается, все довольны.
У меня появилась привычка проводить экспедиции с пониженной численностью состава. Кроме Конрада Ауэра, Брижитт и меня, в экспедиции, которая вылетела из Мюнхена 8 апреля 1998 года, входили: гид Вернер Тинкхаузер, его жена Ханна, кинооператор Хартман Зеебер и журналист, специалист по альпинизму Вальтер Люкер. Ханна и Брижитт будут сопровождать нас до базового лагеря под Канченджангой, участвуя в длинном треккинге, потом они вернутся в Катманду, чтобы вылететь в Европу. В этой скромной команде из пяти человек каждый имеет свои точно определенные задачи: Конрад будет моим напарником по восхождению на вершину; Хартман будет снимать фильм о восхождении и спуске на лыжах; Вернер будет помогать в фотосъемках, а с Вальтером я начну обдумывать эту книгу. Нам понадобилось 17 дней, чтобы попасть из Катманду в базовый лагерь у южного склона Канченджанги. Путь подходов к базовому лагерю пересекает невысокие хребты восточных Гималаев, и часто, к течение одного дня приходится набирать 1000 метров высоты и спускаться снова на 800 метров. Это задерживает общий набор высоты и усложняет процесс акклиматизации. Когда мы, наконец, прибыли в Рамж (Ramje), где остались только два старых уже нежилых дома, ночью выпало 10 см свежего снега. На следующий день начали бастовать портеры. Конфликт обострился, и часть портеров, получив расчет, вернулась домой, бросив свой груз. Оставшиеся портеры перенесли двойной груз, организовав челночные ходки. Эти события задержали нас на два дня в селении Рамж; еще четыре дня пришлось потерять внизу у морены из-за непогоды, не доходя до базового лагеря в конце морены всего половину дневного этапа.
В следующий период не было и дня без свежевыпавшего снега. Погода вела себя совершенно необычно. Утром в базовом лагере на высоте 5100 метров было ясно и жарко, температура достигала +40 градусов. Но в полдень во впадине ледника собирались облака, к трем часам дня все было окутано плотными облаками, в пять часов начинался снегопад; ночью температура опускалась до -10 градусов и ниже. А назавтра двадцатисантиметровый слой свежего снега таял в удушающей жаре в течение первой половины дня.
Конечно, такая погода не улучшала условия в высоких горах. Канченджанга - самая большая ледовая гора мира. Ее название означает «Пять сокровищ вечного снега». Более 80% поверхности массива - это снег и лед. Ледники на склонах находятся в постоянном движении и работе. На перегибах склона часто слышен треск - это откалываются сераки размером с дом, лавины с грохотом постоянно сходят со склонов. В период акклиматизации мы установили два небольших высотных лагеря на высоте 6100 и 7000 метров, так как в случае Канченжанги нельзя планировать безостановочное восхождение. Маршрут на вершину очень длинный, путь идет серпантином между трещинами, в обход очень крутых склонов, кюветов, лавиноопасных кулуаров.
Канченджанга - самый восточный восьмитысячник, находится на границе между Непалом и Сиккимом. Впервые на Главной вершине побывали 25 мая 1955 года англичане Джордж Бенд и Джо Браун (George Band et Joe Brown). С тех пор очень много альпинистов поломали свои зубы, имея дело с твердым орешком. Из 76 экспедиций только 36 добились успеха; 126 человек, из них ни одной женщины, достигли вершины. 28 мужчин и 4 женщины потеряли там свои жизни. Двое французов исчезли на Канченджанге в 1995 году.
Мы должны были довольствоваться тем, что наш нижний базовый лагерь расположился на высоте только 5100 (вместо 5500) метров, так как два оставшиеся портера не могли поднять наш багаж выше. Таким образом, когда мы выходили из лагеря наверх, нужно было сначала подниматься по крутому каменистому склону морены, которая приводила к леднику. В верхнем базовом лагере, который находился в конце морены на высоте 5500 метров, разбила свои палатки тибетская экспедиция под китайским руководством. Рядом с ними на последнем зеленом пятне удобно устроился итальянец Фосто Дестефани (Fausto Destefani), который стремился на свой четырнадцатый восьмитысячник. В двух часах марша от нашего лагеря югославы ждали возможности открыть новый путь на Жанну. По наблюдениям югославов, лавины снега и льда сходили со склонов Жанну каждый час, в конце концов, восходители отступили, даже не сделав ни одной попытки. Досадная неудача постигла испанскую экспедицию, которая открыто пообещала взойти на все восьмитысячники менее чем за один год. После семи месяцев и пяти поражений на пяти восьмитысячниках трое амбициозных испанцев могли бы уже засомневаться, но они вышли на штурм Канченжанги, медленно поднимаясь в глубоком снегу. Экспедиция была хорошо оснащена, она имела прямую связь через спутник с родиной. На высоте 8200 метров испанцы повернули назад, несмотря на отличное снаряжение, и им совсем не хотелось сообщать об этом новом поражении своим соотечественникам через спутник.
В то время, как Фосто Дестефани был один со своим единственным шерпом, тибетцы восходили в стиле пятидесятых годов. Они повесили 3000 метров веревок-перил ярко-желтого цвета, обустроили подъемник в направлении вершины и целыми днями поднимали кислород в свои четыре высотных лагеря. 1 мая тибетская делегация появилась в нашем лагере с официальным визитом. Ответственные представители жаловались, что мы не обсуждаем с ними свой маршрут. На самом деле тибетцы хотели получить с нас деньги за обработку маршрута или помощь при обработке предвершинного участка. Я говорю им, что это не мой стиль и что мне не нужны перила везде, где они их закрепили. Два часа прошли в разговорах, пока они не ушли раздраженные и обиженные.
11 мая у нас произошел несчастный случай. Спускаясь в лагерь на высоте 5800 метров, Вернер выбрал путь прямо по крутому склону, он сел на «пятую точку» и стал спускаться в направлении тибетского лагеря. По пути он задел кошкой тибетские перила, что привело к резкому торможению, его отбросило в сторону, и он сломал ногу. К счастью, он избежал падения в ближайшую трещину. В течение многих дней ему пришлось хромать в базовом лагере, ругая свою неловкость. С этого дня Хартман остался снимать фильм в одиночестве.
14 мая около 15.00 Конрад и я покидаем базовый лагерь и идем в направлении вершины. Большую часть нашего восхождения можно будет видеть, находясь внизу, если только снова не опустится занавес облаков. Хартман нас сопровождал до самого ледника, потом он вернулся в базовый лагерь. Вечером мы уже в лагере на высоте 6100 метров, ночь проходит спокойно, по-настоящему комфортно, и на следующий день, 15 мая, мы поднимаемся в лагерь II на высоте 7000 метров. Внизу в базовом лагере, оставшиеся там устроили стирку и сверху мы можем видеть, как полощутся на ветру наши рубашки и молитвенные флажки шерпов. В субботу 16 мая мы занимаем хорошо выбранное для бивуака место на высоте 7600 метров. Здесь находится маленькая палатка, оставленная Фосто Дестефани и предоставленная нам.
На этот раз Дестефани совершил невероятный подвиг. В течение 6-ти недель он пытался обмануть капризы погоды и чуть было не отступил, послав все к черту. Но перед Канченджангой он уже отступал три раза в предыдущие годы, и на этот раз он хотел бы «покончить» с этим гигантом и закрыть свой список 14-ти восьмитысячников (в действительности специалисты еще дискутируют о проблеме точного подтверждения, что Дестефани достиг настоящей вершины Лхоцзе во время своего восхождения). Дестефани сейчас 47 лет. Он никогда не выдвигал себя на передний план, не желая быть впереди других; о его подвигах было едва слышно. Он жил в стороне со своей семьей вблизи Бресйя (Brescia). Для Фосто восхождение на Канченжангу превратилось в тяжелое бремя. Сначала с испанцами, потом с тибетцами он устанавливал четыре высотных лагеря, помогал закреплять веревки и восемь раз пробивал тропу для тибетцев вплоть до их IV высотного лагеря на высоте 7600 метров. Так как Дестефани хотел достичь вершины без использования кислорода, тибетцы его обогнали, выйдя из лагеря IV с кислородными аппаратами, они оставили в одиночестве того, кто проделал для них три четверти работы. Достигнув высоты 8400 метров, Дестефани и его шерпа не имели больше сил и должны были повернуть обратно. Тибетцы утверждали, что достигли вершины самостоятельно, но наблюдения с биноклем точно подтверждали, что это не так. Фосто спустился до базового лагеря и после одного дня полного отдыха возобновил восхождение. Он снова достиг в полном изнурении высоты 8400 метров и просидел там полчаса перед полуночью. В этот момент история становится почти невероятной. Шерпа, который за многие годы стал его другом, сел рядом с ним в снег и приготовил ему отличный «cappuccino». Два часа спустя оба плута были на вершине. Это было 15 мая в 1.30 утра. Не спеша Фосто Дестефани спускался с вершины и через два дня прибыл в базовый лагерь. Внизу мои друзья должны были настоять, чтобы он через спутник информировал свою жену о благополучном завершении его экспедиции. Он взошел на свой четырнадцатый восьмитысячник, став шестым в этом списке после Рейнхольда Месснера, поляка Ежи Кукучки, швейцарца Эрхарда Лоретана (Erhard Loretan), мексиканца Карлоса Карсолио (Carlos Carsolio) и поляка Кристофа Велицки (Krzyzstof Wielicki). Но существует спор относительно восхождения Фосто Дестефани на Лхоцзе.
Ночью 17 мая было очень темно, когда мы, Конни и я оставили бивуак, чтобы достичь вершины. Но мы брели вслепую по нестабильному снежному склону; это очень опасно. Сильный ветер поднимает снежные вихри. Очень скоро мы возвращаемся в палатку, чтобы переждать непогоду. Конни топит снег, стараясь не перевернуть котелок вместе с горелкой. Я снимаю внешние ботинки и залезаю в спальный мешок, оставляя на ногах вкладыши, чтобы они оставались теплыми. Мы пьем чай и снимаем друг друга маленькой кинокамерой. Мы решаем выходить завтра с рассветом, при условии, конечно, что погода улучшится. Потом я отворачиваюсь и, по-видимому, на некоторое время засыпаю, а когда просыпаюсь, то на спальном мешке уже появился слой снега в несколько сантиметров, мои пластиковые ботинки, которые находились в углу палатки, уже выскользнули наружу, и я сам сильно замерз. Снег набился в палатку через щель, оставленную для вентиляции. Снег забился даже в мои легкие ботинки; я их тряс и выбивал, но снег, по-видимому, там оставался. Когда мы выглянули наружу, погода показалась нам лучше, и мы стали собираться на выход во второй раз, несмотря на замерзшие ноги. Я надеялся, что позже на солнце станет теплее, и они согреются.
Когда солнце коснулось вершины Канченджанги, мы снова начинаем подниматься, медленно, так как условия очень тяжелые: нам приходится снова пробивать след в глубоком снегу при температуре близкой к -40 градусам.
А Канченджанга все поднимается над нами во всем своем величии. Эта простая, как я полагал ранее, разминка перед Манаслу и К2 оказывает мне теперь серьезное сопротивление. Первая часть нашего восхождения проходит в тени, и когда, наконец, мы выходим на солнце, мы уже слишком высоко для того, чтобы ботинки согрелись. Я сажусь, снимаю ботинки и несколько минут массирую холодные ноги. Мы немного отдыхаем и думаем, что вершина близко, что опасные зоны теперь позади нас, а впереди лишь 400 метров набора высоты. Я чувствую себя довольно скованно физически, но не морально, так как испытываю большое уважение к этой вершине, на склонах которой произошло столько событий.
Ванда Руткевич, замечательная польская альпинистка, погибла здесь в 1992 году, и француз Бенуа Шаму (Benoit Chamoux) умер от истощения в 1995 году в 50 метрах от вершины, которая была его четырнадцатым восьмитысячником. В 1982 году Рейнхольд Месснер вернулся с этой горы на пределе сил, и Фридл Мютшлехнер получил здесь тяжелое обморожение рук и ног.
Выше нас в конце скальной стенки находился карниз; я проткнул его лыжной палкой, и через отверстие можно было увидеть синее небо. Конни увеличивает темп, чтобы присоединиться ко мне, думая, что мы на вершине. Он подходит, но, к сожалению, приходится его разочаровать, так как мы только на небольшом едва выраженном бугре, а до вершины еще 150 метров подъема, что на этой высоте может показаться бесконечным. Конни очень разочарован. Он так верил, что подъем закончился; его настроение мгновенно падает до нуля и ниже. Он не хочет больше стоять, несмотря на мои предписания. «Все происходит в твоей голове, - говорю я ему, - у тебя еще достаточно сил!». В 14.40 я достигаю вершины. Конни - немного позже. Я счастлив, что он рядом со мной, что он не повернул, не сдался, находясь так близко к цели.
Пока подходил Конни, я связался по рации с друзьями внизу. В лагере находился Хартман Зеебер со своей камерой, в базовом лагере Вернер Тинкхаузер хромает с перевязанной ногой, и Вальтер Люкер настраивает свое маленькое записывающее устройство, покрытое кристаллами льда.
Как только меня услышал Вернер, он нажимает кнопку записи своего магнитофона. «Ганс вызывает базовый лагерь, отвечайте!» Внизу реагируют немедленно: «Говорит базовый лагерь, Ганс, отвечай!»
-           Я только что прибыл на вершину. Ветер небольшой, но облака вокруг меня кружатся. Когда проясняется, я вижу прекрасную панораму. Все прошло хорошо. Здесь наверху немного холодно. Конни прибудет сюда с минуты на минуту. Мы сразу будем спускаться, облака сгущаются. Прием!
-           Понял, все записал. Поздравляю тебя, Ганс, браво! Это замечательно! Не задерживайтесь наверху, если погода портится. Прием!
-           Да, к сожалению, мы не можем здесь долго оставаться. Прием!
-           Понял. Вы думаете спускаться сразу до нижнего лагеря? Отвечай!
-           Мы попытаемся. Я вызову вас снова немного позже, замерзли пальцы. Кончаю.
Несколько минут полное молчание, потом снова начался разговор.
-           Базовый лагерь на приеме. Мы тебя слышим очень хорошо. Говори!
-           Сейчас хорошо вижу всю панораму. Как это прекрасно! Конни поднялся. Эта ночь прошла плохо, почти не спали. Вышли утром при температуре минус сорок. Я думал, что мы не дойдем из-за свежего снега. Прием!
-           Мы видели снизу, что наверху много свежего снега, но вы шли превосходно. Браво еще раз! Не задерживайтесь больше. Уже 15.00. Прием.
-           Я тебя еще вызову. Надо отогреть руки. Подожди, я даю тебе Конни.
Конрад берет аппарат.
-           Охе, базовый лагерь?
-           Браво, Конни! Поздравляем, это подвиг. Очень рады за тебя.
-           Я никогда так не уставал, никогда. Я думаю, что это мой первый и последний восьмитысячник.
-           Конни, немного терпения! Теперь тебе предстоит осторожно спускаться, и послезавтра ты увидишь, как будешь доволен, что пошел на вершину.
-           Если бы Ганса здесь не было, я бы отказался десять раз.
-           Воспользуйся еще несколькими минутами на вершине - и вниз, «бон шанс».
-           Мы свяжемся еще, когда будем немного ниже. Конец связи.
Мы не остаемся на вершине более получаса, но этого вполне достаточно, чтобы полностью осознать значение этого события. Я поднялся на семь восьмитысячников вместе с Рейнхольдом Месснером. после этого я побывал еще на четырех в стиле «solo», а теперь со мной Конни. Несмотря на неблагоприятные погодные условия, мы взошли на Канченджангу. Это мой двенадцатый восьмитысячник. Когда утихло ощущение усталости и бессилия, настроение значительно улучшилось и походило на эйфорию. С третьей попытки мне удается сделать стойку на голове на вершине Канченджанги. Я уже проделывал это на других замечательных вершинах, но на этот раз рядом есть Конни, который меня фотографирует.
Мы не говорили много в течение этого получаса. Попытались1 узнать несколько вершин вокруг. Взгляд упал на северный склон Канченджанги, там были свежие следы. Кто-то поднялся сюда сегодня с другой стороны немного раньше нас. Кто? Неважно. Мы должны спускаться и быстро, так как поднимается сильный ветер, и темные облака не предвещают ничего хорошего.
Мы пришли на бивуак в 17.00. Пока Конрад готовит чай, я снимаю ботинки и вкладыши. Впервые осознаю, что на ногах есть обморожение. Мои ноги холодные как лед, и пальцы ничего не чувствуют, все указывает на то, что они пострадали.
Мои лыжи стоят перед палаткой, я их поднял до 7600 метров, но не выше, так как рельеф склона в верхней части неблагоприятен для спуска на лыжах. Я мог бы сегодня спуститься на лыжах еще до лагеря II, но это было невозможно для Конрада, который без лыж проваливается в снег по пояс. Мы не хотим теперь расставаться, и решаемся на вторую ночь на бивуаке на высоте 7600 метров.
Вечером я пытаюсь отогреть ноги в горячей воде; они становятся твердыми, как дерево. Пальцы, должно быть, были слегка подморожены, но на следующее утро, спускаясь на лыжах, я сильно затянул крепления на пластиковых ботинках, что ухудшило, возможно, их состояние, так как пальцы были как в тисках. Обычно в экспедициях я пользовался прогулочными горнолыжными ботинками на два размера большими, чем размер ноги. На этот раз я предпочел техническую эффективность и выбрал тесные ботинки, чтобы сохранить чувство контакта с лыжами. Эта ошибка была главной причиной, по которой мои ноги остались мраморными.
18 мая я спустился с высоты 7600 метров на лыжах, а Конрад на ногах в базовый лагерь на высоту 5100 метров. Я знал, что мои пальцы отморожены, но не хотел с этим смириться. В лагере Вернер, Хартманн, Вальтер и наш повар принимали меня, поздравляя еще раз. Напоили чаем, пока все мы ожидали Конни. Так как я постоянно топал ногой, они меня спросили, в чем дело. «Я не чувствую больше пальцев на левой ноге» - сказал я. И тогда все пошло очень быстро.
Вальтер осторожно снял с меня ботинки и носки, Вернер принес чашу с водой температурой +30 градусов, в которую я опустил ноги, и в течение часа доливали горячую воду, доводя до +38 градусов. Но это было запоздалое мероприятие: пальцы не отогревались. После ванны они все еще были нечувствительны, твердые как дерево, белые как мел. Через час они стали розовыми, а вечером стали красными. Назавтра синими, а еще на следующий день - черными. Каждый раз, когда Вальтер делал перевязку, меня охватывало волнение, и в моем мозгу бешено крутились мысли. Нужно было, чтобы я покинул базовый лагерь, попал в госпиталь в Катманду и показался врачу.
Мы запросили вертолет на 21 мая и начали собирать вещи. Но вертолет прилетел на день раньше. В течение часа мы собрали наше имущество и вперемешку побросали его в кабину, так как пилот грозился улететь без нас.
Через 2 часа мы приземлились в Катманду и через 50 минут доктор Мартин Спрингер из Медицинского центра путешествий поставил диагноз: тяжелое обморожение всех пальцев левой ноги и легкое четырех пальцев правой. Он ничего не мог для меня сделать, а советовал только ждать, как будет меняться состояние. Лежа на столе во время медицинского осмотра, я еще не верил, что все очень серьезно, и все спрашивал, смогу ли я пойти на К2, но доктор только качал головой.
Моя трилогия Канченджанга - Манаслу - К2 закончилась после первого акта. Хартманн и я сумели вылететь через Нью-Дели в Мюнхен 22 мая. Конрад, Вернер и Вальтер вернулись на 2 дня позже. Вечером 23 мая я лег в постель в госпитале Брюнека. Гепарин из бутылки капельницы попадал капля за каплей в мои вены. Я горячо желал, чтобы моему другу Вернеру Байкиршеру не пришлось под наркозом ампутировать мне пальцы...

Эпилог

Я не потерял ни одного пальца. Я оставался в госпитале Брюнека 8 дней до 31 мая под непрерывной капельницей день и ночь. Потом мне разрешили вернуться домой. На ногах у меня были повязки, пальцы выглядели сосисками, и я не находил для себя подходящей обуви. Через две недели я начал смутно ощущать покалывание, потом пошли мурашки, и я четко ощутил боль. При этом я почти завопил от радости: жизнь возвращалась к моим пальцам! Но они по-прежнему оставались распухшими и черными как баклажаны.
За два месяца процесс выздоровления продвинулся. К счастью, обморожение проникло только на полсантиметра, не задевая кость. Кровь перестала циркулировать в замерзших тканях, которые приняли темный цвет как после кровотечения. На концах омертвелых частей образовались твердые капсулы в форме ореховой скорлупы. Теперь эти маленькие черные шапочки начали отделяться от пальцев. Они были твердыми и похожими на наперстки. Я мог их снимать, одну за другой; однажды вечером я нашел последнюю на дне ванны, она сошла с наиболее пострадавшего большого пальца. Каждый раз это было маленьким чудом, когда отделялся кусочек мертвой ткани, а под ним, как под твердой мозолью, появлялась новая кожа, нежная и розовая, как кожа новорожденного.
Осторожно я попытался сделать небольшую первую прогулку по ровной тропе вокруг Lago di Neves. В течение часа я опирался левой ногой только на каблук. Я никогда не был таким неженкой, но к этой травме относился очень серьезно, строго следуя предписаниям врачей. Это было для меня тяжелое лето. Я оставался сидеть у подножия скал и наблюдал, как работают другие. Я ограничивался тем, что в подзорную трубу наблюдал прекрасные виды. Наконец, в конце августа я оказался на итальянском побережье Адриатики, чтобы заняться подводным плаванием.
22 сентября 1998 года я пошел с Конрадом Ауэром на южный склон вершины Piz Ciavazes в группе Селла. Мы прошли маршрут «путь Шуберта» - классический маршрут шестой категории трудности. Мои движения были еще очень нескладные, а ноги не были такими же гибкими, как раньше, но уже могли функционировать. В этот осенний, особенно прекрасный день, когда мы сидели на горбатом гребешке, который пересекает посередине всю стену, я вспомнил одну историю, которую рассказал своему другу Конраду.
В 1975 году я пошел на вершину Piz Ciavazes с другом, который только начинал заниматься скалолазанием. Он хотел посмотреть, как я лазаю и, поднявшись на 50 метров выше цоколя, остановился, чтобы с этой точки иметь вид сбоку левой части стены. Имея лишь 4 метра простой веревки, пристегнутой к моим обвязкам, я продвигался по маршруту Via Italia, который называется также «опрокинутой лестницей» или «лестницей наоборот» из-за множества нависающих участков. Устроившись на своем плацдарме, Винсенцо наблюдал за мной, в то время, как я лез, цепляясь за малые зацепки. Мне было 19 лет, я никогда раньше не был на этой горе, не имел никакого представления о трудностях и относился к риску безответственно.
Винсенцо был восхищен и сожалел, что не взял свою новую камеру и упустил случай снять небольшой зрелищный фильм. Чтобы это осуществилось, я спустя неделю поднимаюсь по маршруту Via Italia «solo», а Винсенцо меня снимает. Проходят дни, недели, два месяца, но пленка где-то затерялась и никогда не вернулась из лаборатории. Третьего раза было не миновать. Пришла осень, мы вернулись на Ciavazes. На этот раз отснятую пленку получили через несколько дней. Радуясь заранее, мы запустили проектор. На экране двигались неясные формы, трудно было понять, горы ли это; не было и намека на скалолаза, только молочная каша-размазня. Пленку выбросили в мусорный ящик.
Эта история рассмешила моего друга Конрада. При этом он заметил, что мне повезло не сорваться на Via Italia, так же, как и теперь не потерять пальцы после обморожения на Канченджанге.
Но сколько раз может повезти человеку? Уже несколько раз меня спасало это «везение»: на спуске с Ортлера, когда вся веревка пошла вниз, на Нанга Парбат, когда я спустил лавину, на Манаслу, где я потерял двух друзей и откуда я только чудом выбрался. Везенье было и на северной стене Сервена, на Шивлинге, на Нупце и южной стене Лхоцзе. Еще везенье было на автостраде между Манхеймом и Франкфуртом, когда часть подъемного крана упала с грузовика и чуть не раздавила меня. Везде, всегда везенье? Но разве его запас у меня неистощим? Опыт и мужество, достаточны ли они, чтобы превысить риск?
Я этого не знаю, но одно ясно: горы меня изменили, они останутся в центре моей жизни.

Список иллюстраций

1.          В базовом лагере под западным склоном вершины Макалу. (Предисловие, стр.5).
2.          Слишком поздно. Ванна для ног больше не помогает, помороженные пальцы ног принимают цвет, который вселяет беспокойство. (Пролог, стр.6).
3.          Я получил физическое развитие, тяжело работая на ферме и управляя при спуске санями, нагруженными сеном. (Глава I, стр.11).
4.          Я делаю запись в книге вершины на Зассолунго. (Глава II, стр.20),
5.          Фридл Мютшлехнер, Рейнхольд Месснер, Ганс Каммерландер. (Глава III, стр.31).
6.          С Рейнхольдом Месснером на вершине Чо-Ойю. (Глава IV, стр.45).
7.          Вершина Серро-Торре. (Глава V, стр.56).
8.          Базовый лагерь под Эверестом на леднике Ронгбук. (Глава VI, стр.69).
9.          Высотный лагерь на ледовом плато склона Диамир вершины Нанга Парбат, откуда Вольфи Томасет должен был снимать кинокамерой наше восхождение и спуск на лыжах. (Глава VII, стр.80).
10.        Двойная вершина Манаслу. (Глава VIII, стр.94).
11.        Фридл Мютшлехнер. (Глава IX, стр.107).
12.        Я думаю, что сойду с ума. (Глава X, стр.117).
13.        После возвращения в Европу. (Глава XI, стр.127).
14.        Огромная подкова (слева направо): Эверест, Лхоцзе и Нупце. (Глава XII, стр.138).
15.        Северный склон Сервена. (Глава XIII, стр.150).
16.        Вершина Шивлинг (6543 метра). (Глава XIV, стр.161).
17.        В сердце Каракорума: массив Броуд Пик. (Глава XV, стр.176).
18.        Ледяная река Балторо в центральном Каракоруме. (Глава XVI, стр.186).
19.        Королевство Мустанг. (Глава XVII, стр.197).
20.        На высоте 8300 метров: после долгой ночи восхождения. (Глава XVIII, стр.209).
21.        Броситься в пропасть... (Глава XIX, стр.224).
22.        Спуск по крутым склонам с крыши мира. (Глава XX, стр.235).
23.        Восточная Нупце (7879 метров) - самая высокая непокоренная вершина мира. (Глава XXI, стр.244).
24.        На вершине Канченджанги (8585 метров) я делаю стойку на голове, чтобы выразить свою радость. (Эпилог, стр.259).

В книге представлены фотографии Ганса Каммерландера и Вальтера Лкжера. Фотография 15 (Глава XIII, стр.150) сделана Паскалем Турнером (Pascal Tournair).

 

Write a comment (0)

Добавить комментарий